37

Сосновый бор на исходе сумерек казался совсем другим, нежели днём, таким зловеще угрюмым. Крайние, далеко не стройные сосны могли сойти и за всяких чудовищ, из-за разных форм раскидистых веток. А за ними никак не манящая бездна тьмы, над которой и отливает бледный свет полная луна, да и то тогда, когда расступается иногда накативший рой чёрных облаков. Но видать, дело ещё не к дождю. Уж воевать, так воевать без него.

Такая ассоциация проступала сама собой, когда вовсю ощетинились стволы и главный уже раздумывал над тактикой. Одно дело – дробить челюсти, да махать стволом направо, налево, когда надо или не надо нажимать на курок. Ума многого и не требовалось. Но сейчас совсем другое дело. И другая декорация. Сосновый бор театр, где разыграется невиданный спектакль. Но иные бутафории, где ничто не заменит настоящую кровь.

— Двое туда. – указывал он. – Двое со мной. Всей толпой нет смысла…   У него нет ствола.

— А может быть… — усомнился тот, который и посмел проявить тогда такую прыть да бахвальство перед юношей, перед этим обладателем феноменальной физической силы, но пребывающий сейчас в сильном сомнении, так и не отошедший от колюче мерзкого по его разумению взгляда и этого исполнения, от которой и погнётся всякое железо, а то и хрустнет всякий хрящ да позвонок, что и мороз по спине от такого воспоминания.

— Он сильно тренированный. Он надеется на тёмную ночь. Но у него нет ствола. – как бы продолжал гнуть свою линию главный, уповая на могущество огнестрельного оружия, на такой «кольт», что уравнял всех на Диком Западе, верша по своему закон.

Понятно дело, что никто не хотел выказывать праздник бешеного труса, кроме вот этого, который чуть было, не напустил в штаны. Но и, конечно, никто не проявлял желания вот так, да и разделяться, но если такая задумка, то пусть будет так. На него надеялись и сейчас понадеются. Но вот зачем?

Зародилась эта тактика на бегу, когда и зароились мысли одна за другой. Но поймал и не упустил.

Видел он, прекрасно видел, что этот парень, обладатель отменного организма да грубейшей физической силы пребывает в данный момент совсем не в своей тарелке вот этим самым проявлением пошатнувшей психики после, что ни на есть, кульминационного момента, что сотворил этот юнец, наславший на всех, но особенно на него необъезженных диких коней страха. И если остальные, и он, в том числе, как-то совладали с собой, увернувшись от звонких копыт, то этот парень так и раздавился, что и не встать никогда. Вот так, на бегу, он и придумал, кажется, как бы избавиться от него, ибо его паника и есть большой минус. Но придётся вместе с ним пожертвовать и ещё с одним. Они и сыграют роль такого живца.

Двое не рванулись, нехотя побрели не вперёд, но в какую-то сторону. Главный повёл за собой оставшихся двоих в другую сторону. Но сделав такой манёвр, он через малое время произвёл совсем другой оборот, развернув обратно, и тихой поступью присев на хвост своих же парней. И до скудных умишек дошло это значение, но души оказались ещё скуднее, что они молча согласились на такой разворот события, такого хитрого манёвра. Шкурка своя намного дороже, когда перед тобой враг диковинной силы. Потому и ствол, как спринтер на старте. Заострён и взвинчен. Но скорее обладатели.

Они бежали сами, не зная, куда и почему. Нет, конечно, где-то впереди враг. Он идёт навстречу в этой тьме, подсвечиваемой бледным светом полной луны, где-то там за тёмными соснами. Хотя, какой он враг – этот парень, которого никогда не знали, не видели. Но он встал на их пути. И не только. По его желанию, навязанной воле они забрели в этот маленький лесочек, сосновый бор, где сосны растут на расстоянии друг от друга, и где нет никаких буреломов тайги. Но покажется это и сущими джунглями ада, когда знаешь, что идёшь против того, кто погнул железо. Ох, и дьявольская сила! Но есть и приз, что ждёт, не дождётся в нагрудном кармане того, кто идёт навстречу, также огибая мрачные сосны, дабы не задеть их ветки, что и отхлещут множеством иголок. Заворожит, заманит толстая кипа купюр больших номинальностей. А к чёрту эти деньги! Лучше бы сейчас оттягивались в каком-нибудь ночном клубе со всеми его прелестями. Нет уж, как увидят, сразу стрелять, взять эти деньги, поделить и все дела. И быстрым ходом отсюда.

— Хреново стало, когда он погнул монтировку. Когда… – пытался, было поделиться жутким воспоминанием про нацеленный взгляд того феноменального, что послал тогда самые огни ада, этот парень бахвальства, но был остановлен окриком напарника.

— Заглохни! – прорычал в полном раздражении, когда и без всякой паники тошно, потому как чувствует во всём этом такой подвох со стороны властителя феноменальностей, потому как знает убеждённо, что не всё кончится одним лишь сгибанием монтировки, что ошарашило, что обухом по головам, что и подевалась всякая стройность мыслей.

Вот эта стройность и возвращалась напарнику на этом ходу через дебри отвратительного леса. Далеко не прогулка. Явный подвох в этом есть. Он заманил их сюда, избрав для себя удобный плацдарм в удобное время.

Парень же бахвальства, почувствовав во всём этом не только укор, но и признание его трусости, и потому унижение, прибавил ход, чтобы оторваться от напарника, которого, кажется, и обхватила некоторая паника. Но, всё же, не вдвоём они здесь. Где-то в стороне идут и остальные трое.

Впереди, в этой мрачности чёрного леса, показались какие-то подобия светящихся облачков. Они будто переливались слабыми огнями, окутав территорию нескольких сосен, что отступил немного бледный свет полной луны. Не врут ли глаза? Да откуда быть такому?! Хотя, что облачко, когда по его душе резанул тогда этот взгляд, а после обладатель и погнул железо.

— Стой! – раздался позади негромкий крик напарника, в тоне которого и отобразились нотки этого страха, в обладании которым он же и упрекал недавно его.

В эти секунды он показался самому себе посильнее духом того, бредущего позади. Он и не послушается этого окрика, утерявшего всякую силу. Он пойдёт вперёд и пройдётся сквозь это светящееся облачко.

38

Он бежал, бежал от всего, но скорее бежал от жизни, которая досталась ему по жребию или нет, но которая обросла на этой финишной прямой, куда и заведёт, непременно, вот эта поджидающая старость, комом, снежным комом, всегда обраставшим слой за слоем одними бессмысленностями. Они и приставали ещё с ранней юности, нет ещё с детства клейкой слизью, присасываясь, зазывая, и так одна за другой. Вот она – эта доля, этот жребий. О чём думал в цветущие годы, нежа тело, организм, суть лишь мимолётными  вожделениями, в которых не доставалось места какой-нибудь цели, что засветилась бы путеводным маяком. Какое там. И была ли мечта тогда? Да и мечтал ли он? Всесильной жаждой вожделений да утёх не замостить нормальную бетонную трассу, трястись по колдобинам, от одного драйвого трактира увеселительных прихотей никчемного мозга до другого, и так всегда, когда бурлит фонтаном в жилах беснующая кровь, не зная, не предугадывая, что и настанет когда-то пора медленного застывания изморозью на заиндевелых окнах. Дожил он таки до этого когда-то, и бредёт убегающим по этому пустынному полю под январское стылое завывание пурги, что и вдарит порой наносным снегом, отхлещет яростно по сморщенному лицу и такому же обозначению пресловутому, под которым и подразумевают личность, что и скукожилась вся на этом вираже судьбы.  И пролезет дальше под одежду, нанося вред холода по истощённому организму, по этой и так постылой сути. Конечно, конечно, многие из его поколения сидят на диване и смотрят плазменный телевизор в доме, в котором и есть чистый смех и игры внуков. Но не он, не он, идущий по жребию через это поле под бледным светом полной луны. Но ведь он и выбрал…

Жизнь прожить, не поле перейти. Вот сейчас его мозг зацепился за эту народную мудрость, за эту вечную философию. Он не перешёл это пустынное поле, как и вся его жизнь. Вот так. И луна над ним, упавшим, замерзающим, таким наносным объектом от свистящей пурги, не ведающей ни жалости, ни философии. А, может, в этом и есть смысл, его смысл, что повёл его к такому концу.

Полная луна. Было так, когда-то было.  Да, да он вспомнил тот сосновый бор того лета. Холёным организмом он помчался в сосновый бор навстречу тому юнцу, что погнул железо, и занёс тем самым мерзостное содрогание в заскорузлую душу, но скорее этот взгляд вдогонку. Он вспомнил его на финишной прямой, от которого и убегал всегда. Как вчера, его разъяренный взгляд, что провозгласил: «Узри в моих глазах зловещий образ мрачного жнеца»! Свистящий ветер вдруг принёс отчётливо ту картину яростного момента и этого взгляда, которую и прятал отставленным эффектом. И вырвался…

Тогда он был в команде. Хотя, какая команда. И это было давно, давно. Много лет прошло, много воды утекло отстойной. Но почему именно этот зигзаг постылой судьбы он вспомнил сейчас над этим и под этим снегом пустынного поля под завывание безжалостной пурги, где и свидетель полная луна?

Ещё немного, и мрачный жнец махнёт серпом. Прощай, постыло бренный мир! Какой бессмысленный конец…?

***************************************

Истошный крик разразился неожиданно. Напарник, не подозревающий о роли живца, как и парень прошлого бахвальства, видел, как тот прошёл сквозь светящееся облачко и исчез. Не понять, куда исчез, ибо вместе с ним исчезло и это облачко, непонятным образом слонявшееся по этому сосновому бору, да будь не ладен он. И страх, и удивление пробежались по жилам, что первым делом и подумал, было, побежать, изо всех сил, к тем троим, что развернулись где-то в стороне. Повернулся, сам не зная куда, и тут за спиной крик невыразимой сущности. Резко обернулся в сильнейшем страхе, что отогнала прочь всякое проявление удивления, и увидел…

Парень ушедшего бахвальства объявился под зловеще бледным светом полной луны, но почему-то лежал весь скрючившись и орал истошно. Вернулась прежняя злость к напарнику, что протискивалась со страхом, но возвращала будто прежний рассудок. Он подбежал к нему и стал трясти усиленно его за плечо.

— Чего орёшь…! Успокойся… – говорил он надрывно, но скорее хотел заодно успокоить и самого себя в этом пространстве полутьмы от бледного сияния луны, такого всевидящего ночного ока, где чёрные сосны сыграли и ещё как сыграют вот эту роль зловещих декораций.

Парень, похоже, очнулся от неведомо страшных грёз. Он присел и стал торопливо озираться кругом. Затем он схватился обеими руками за напарника, что тот отцепился, отстранился быстро, с такими же расширенными глазами. Злость и страх отчаянно поборолись в нём.

— Ты чего…? – в голосе его и не было прежней надрывности, лишь полушёпот от угнетения свойства худшего порядка, в котором, кажется, страх снова одерживал верх над злостью.

Проходило и приходило время, придающее немного сил всему организму, но прежде заметавшему рассудку.

— Я видел себя стариком. Я был стариком… – говорил дробно натужно этот парень, что и выкинул минуту назад такие кренделя с исчезновением и объявлением, что напарник и смолчал, ибо не то время и не то место.

— Я видел. Куда ты исчез? Откуда свет? – теперь столь озадачен был и напарник.

— Кругом поле. Замёрз сильно. И я старый… – говорил этот парень, глядя перед собой, и кажется, впервые глаза его озарились неведомым фоном философии, печального осмысления, что и напарник заразился.

— А что мы здесь потеряли? – вопрошал тот скорее сам себя.

— Надо дёру давать. – проговорил быстро, но с убеждением, этот неожиданно осенённый, эдакий скиталец времён.

Напарник был полностью согласен с ним. Самое лучшее – это убраться из этого страшного леса, иначе и назвать нельзя, (не зря этот невероятно сильный юнец выбрал это место и это время) потому как здесь и появляются на обозрение какие-то облачка, внутри которых что-то и горит. Всякое покажется, привидится. Но ведь было так?

Главный с двумя вполне притихшими от ситуации, но сосредоточенными, что стволы внимательно наизготовку, пробирался по чёрному лесу лишь в той догадке направления, по которой и должны проходить те двое, что и примут первыми бой местного значения. На войне тактика взводов – тактика простого уровня, как принято считать некоторыми специалистами. Но какая там война? Да откуда знать про это главенствующему, который при всей своей умудрённости да опыта жизни, сплошь накатанной кривой тропинкой, всегда по наклонной вниз, не прочитал хороших да мудрых книг. Хотя, как знать…

А хитрость, такая изощрённость тактики присутствовала. Этот юнец феноменальной силы и пробирающего взгляда примет бой, и внимание его отвлечётся, подойди и срази его из всех стволов. Заодно и деньги из кармана, как приз за терпение от тягучей возни по этому лесу под луной. Такие слишком благородные не обманывают. Это его парней, как и его самого, обогнула, сделав большущий крюк, вот это неведомое чувство. Но и жить полегче. И надо этому юнцу встревать туда, куда не надо? Но фермер попросил. Откуда было знать, что у этого труженика до седьмого пота могут найтись такие люди стрелок? Только два сына, таких же пахарей на все времена, да и только. Не знал про это он, не знал. Хотя бы взять старика, с которым лучше никогда не сойтись на таёжной тропе, где медведь и судья, и прокурор.  Как  он одним махом вывел из строя его парня отменных бойцовских навыков? А юнец, так ещё пострашнее…

Истошный крик раздался впереди, недалеко. Один из его парней. Ох, этот юноша! Какую пакость приготовил он? Пусть побарахтаются, если это так. Прибежать и палить, продырявить как решето. Пуля любого возьмёт, и его тоже, гнущего железо.

Но каково было изумление, когда они прибежали с взвинченными стволами наперевес? Ожидал совсем другую сцену, но не такую. Никакой атмосферы яростного боя, что и ударь неожиданно со спины. Другое. Два угрюмых зайца, замельтешивших, задрожавших.

Один из них, тот самый, от которого он и был не прочь избавиться, нацепив на крючок против щуки, иного названия рыбы и не подберёшь, рыдал и всхлипывал, наводя на остальных и так противное чувство некой обречённости под колпаком соснового бора, что и покажутся дремучими джунглями ада. И говорил-то выразительно всякую чушь про какое-то будущее, про старость постылую, про бессмысленный конец под завывание пурги. А другой твердил и твердил про какое-то светящееся облачко, про какое-то исчезновение и появление. Вот так дребедень! И так на душе скребут всякие кошки. Взял бы, да пристрелил. Но откуда было знать, что шевельнулся коготь тигра.

Закрутились мозги главенствующего в поисках ухищрённой тактики. Но откуда же взяться в такой атмосфере закипевших страстей, подогретых паникой на лёгких крыльях, что и успевай. Скорее, этот юнец уже сделал первый шаг. Будет и второй.

Предположение не обмануло его, ибо этот феноменальный противник, потому как и было так, успел занять позицию, о которой вряд ли догадаешься в суматохе мыслей. Другая тактика.

Из чёрной кроны сосны подобный взгляд устремил безжалостно невидимый луч усиленной биоэнергетики. И заправил бал.