Попутчик внезапно замолчал, задумался, и, наверное, атмосфера той встречи с картиной проносилась вновь и подробно в его памяти. Он был там, на выставке. Немного сморщил лоб, оттого, возможно, ещё ярче заиграли свет и тени того события. А дождь как шёл, так и шёл, скрывая завесой своей всё меняющийся ландшафт. Но бледные и чёрные тона не тяготили больше своим мрачным ореолом. Я был весь внимание. А он, возможно, перебрав до мельчайших деталей все оттенки, чувственные восприятия вот той встречи с картиной, продолжил дальше:

— Понимаете. Я говорил, что мельком запомнил какие-то деревья. Так вот… Это был то ли сад, то ли парк. Деревья, сирень, акации, цветы. Аллея. Широкая аллея. Сам фон картины был как граница бледного заката и тёмных фиолетовых сумерек. И там, в глубине этого сада ли, парка ли, посреди аллеи вырисовывался какой-то женский силуэт. Нужно было внимательно приглядеться к ней, к лицу её, что я и сделал, как и все остальные. Но…  Неужели… Что-то ударило в меня, и сердце забилось очень сильно. И было отчего! Если для всех посетителей в этом силуэте проявлялась незнакомка, таинственная незнакомка, то только не для меня. Это была она, и только она. Значит, её он рисовал, писал тогда. А потом, скорее всего, и смотрел на неё, и пил. И вот теперь, через столько лет, родственник решил выставить его картины вместе с этой. Но ведь было в самой картине что-то. Уж заурядной её никак нельзя было назвать. И в этом убеждал такой интерес посетителей, столпившихся именно возле неё. И я как все вглядывался в этот то ли сад, то ли парк, и, конечно, в знакомый лишь только для меня силуэт и её лицо. Она была такой, какой была незадолго до смерти. Взглянул в глаза её. И мне показалось…  Не знаю, как сказать. Она смотрела на меня, и только на меня, как будто нашла меня, увидела меня среди всех остальных посетителей. И будто она хотела что-то спросить.  Это были живые глаза. Понимаете! Живые! Не просто кусок материи холста. Они сверкнули. И посмотрели на меня пронзительно. Мне стало как-то не по себе. Не знаю, но я тогда отвернулся непроизвольно. И почему-то поспешил на выход. Внутри что-то клокотало. Сердце билось прерывисто, неспокойно, волнующе. Такого со мной не бывало никогда.

Вновь монотонный стук колёс господствовал в замкнутом пространстве вагона. Погода была всё такой же. И ничто не напоминало о каком-то изменении её. И опять призадумался попутчик, опять водоворот давно ушедших дней заворошил его память. И он выливал всё это, накопившееся изнутри в виде этого рассказа. И этим слушателем, внимательным, может, пытающимся понять, вникнуть в его переживания, был я. Наконец, быть может, выстроив русло дальнейшего рассказа, а, может, и просто память повела его дальше, но он продолжил:

— Знаете Вы, когда-то мне доводилось видеть картину Казимира Малевича «Чёрный квадрат». Вы слышали про неё? Нет. Так вот…  Многие называют эту картину знаком зла.  Понимаете, полотно, квадрат, и он не имеет ни низа, ни верха. И всё это полотно такого чёрного цвета, и это на белом фоне. Смотришь на эту чёрную черноту, и будто тебя сейчас куда-то затянет, в такую воронку, в бездну, где одна тьма, кромешная тьма и совсем другая материя. А, может быть, и нет ничего, буквально ничего. Это как в чистой, светлой комнате смотришь на какую-то образовавшуюся чёрную, квадратную дыру. И что-то там есть. А что? Неизвестно. Может, ничего и нет. Просто бездна темноты, зияющая зловеще. Неужели, вот так и думаешь, что всё чёрное только и олицетворяет какой-то мрачный ореол потусторонних сил. Ощущение не из приятных. Многие критики говорили и говорят, что этот «Чёрный квадрат» Малевича чуть ли не вершина и конец творческого искусства, любого искусства. Но уж равнодушным вот это зрелище не оставляет никого. Мне кажется, дай посмотреть картину собаке, и то она начнёт выть и лаять безудержно. Вот так-то. Но к чему я всё это говорю. А говорю к тому, что тогда я пришёл домой, то никак не мог успокоиться. Скорее всего, остальных посетителей выставки не так задела, не так растревожила его последняя картина. Да, конечно, не могла. Ведь они видели в этой девушке, прежде всего, незнакомку, может, для кого и таинственную, очаровательную, обворожительную, но незнакомку. Хотя, успех последней картины был ошеломляющим. Всё же каждый видел что-то своё. И души их тоже были растревожены. Но для меня-то эта картина была самой особенной. Какая там таинственная незнакомка!  Я-то её знал, и не только знал. Тот любовный треугольник действительно существовал. И вот так прошло несколько дней. Во мне всё время присутствовало какое-то ощущение, что не закончил что-то. Но что? И это захватило все мои мысли, и никак не хотело отпускать меня. И я задумался специально над этим. Почему? И перед глазами встала вот эта его последняя картина и не только. Её лицо, её глаза…  Они как будто что-то просили, о чём-то умоляли. И неизвестный мне внутренний голос будто твердил : «Ты должен встретиться с ней.» Но логическим разумом я говорил себе, что это просто какое-то наваждение, что такого не бывает, что она давно умерла, и какая встреча может быть. Встретиться с ней, стоящей в аллее, посреди деревьев, там, на картине. А ведь у меня было желание, всё-таки, ещё раз посмотреть на эту картину, но в каком-то одиночестве что ли. Внутренний голос брал верх над логикой моего разума. И вот я решил сходить ещё раз на эту выставку. Случилось это в самый последний день экспозиции его картин. Пришёл туда, как можно раньше, когда посетителей не так много. Но к моему удивлению, и в эти утренние часы их вполне хватало. Не стал я тратить время на остальные его картины. Прямиком направился туда, к его последней картине. Пристроился, как можно, удобнее в первом ряду посетителей. Хотя их на этом месте было не так много, как в тот раз. Всё-таки сказывались утренние часы, тем более будничных дней. И вот я стал вглядываться в картину, на эти деревья, сирень, акации, на широкую аллею то ли сада, то ли парка, и, конечно, на неё, на её лицо, её глаза. Сначала ничего такого необыкновенного не было. Всё так же тихо. Картина, как картина. Но вот прошло некоторое время. Будто ожидало оно меня и только меня. И вдруг опять, как и в тот раз, начало что-то клокотать во мне. Сердце забилось прерывисто, неспокойно, волнующе. Такое происходило второй раз, как и тогда.  Повторение. Глаза её сверкнули живым огнём, как в тот раз. Но не только. Со мной что-то происходило. Такого не было в тот раз.

Порой нас память уводит на крыльях в самый водоворот времён давно ушедших. Так было и с моим попутчиком, пребывавшего в плену того времени, которое и не повернёшь вспять, и лишь только память, как машина времени, тебя доставит туда, окунёт в тот ореол, в ту атмосферу, в те запахи. И он молчал немного, будто собираясь  духом. Так, наверное, и было. И дальше, тихим звуком, тихой мелодией, но с налётом тревоги, окутал пространство его волнующий рассказ:

— Я шёл по аллее мимо этих акаций, шёл в самую глубь этого, то ли сада, то ли парка, шёл к ней навстречу. А она стояла там, в глубине. Глубина за ней, за её спиной была глубокая, чёрная, как будто без конца, но это была глубина не вниз, не в какую-то бездну вниз, а куда-то далеко, далеко назад, в какую-то неизведанную даль. Скорее это были сумерки, граница между белым, светлым днём и поступающей верной поступью ночи, несущей в себе обязательно что-то не светлое, но какое-то из царства тёмного, а значит таинственного и непознанного. Может быть, всё может быть, но свежий ветер обдувал мне в лицо. И дистанция между нами неуклонно сокращалась. Приближалось время нашей встречи, приближалось само пространство нашей встречи. Сердце забилось ещё сильнее, обдавая всего меня волнением и дрожью. Она стояла впереди и ждала. Это я знал. Подул вечерний ветер и волосы её всколыхнулись чуть-чуть. Солнце уже зашло за горизонт, и только отблески давали немного света. Но и он покидал  этот дивный парк или сад. Скорее парк, потому что вспомнил я это место. Ну, как же я мог забыть! Темнота сумерек наступала. Но, всё же, лицо её от этого не утрачивало своей чёткости. И оно было прекрасно. Я остановился перед ней. А она смотрела на меня пристально. И глаза её искрились при этом. «Здравствуй, я пришёл…» — только и сказал я. Почему я так сказал? Понять не могу. И знаете Вы, как это всё объяснить, не знаю. Но я разговаривал с ней. Мы разговаривали долго. Она сожалела о том, что так рано покинула нас. Но вот сами слова я как-то забыл. Вспоминал, вспоминал, но вспомнить не могу. Я никому не рассказывал про это. Но я это говорю Вам, потому что прошло много, много лет. Ну и, наверное, Вас я совершенно не знаю. Может быть, от этого я и говорю. Всё время держать внутри, как-то стало тяжело. Так и хочется высказаться, отвести душу. Не знаю почему, но я решил высказаться именно сейчас, именно Вам. Но ведь это было. Никакого гипнотизёра я рядом с собой не видел. Вот сколько длилось это, точно сказать не могу. Но, кажется, долго. Я с ней никогда при её жизни так не разговаривал. Задушевно. Почему? Так и не могу найти ответ на этот вопрос? И знаете, когда всё это кончилось, я был в том же зале, где экспонировалась эта выставка. Но самое главное, я был, кажется, не одинок в таком состоянии. И как я понимаю, у них было другое, что-то своё. А вот со мной случилась, действительно, серьёзная метаморфоза. Потому, что на картине этой была изображена именно она. Но вот как… Я думал по этому поводу, много думал. И знаете, всё может быть, всё. Мы ведь мало понимаем саму суть, саму истину природы пространства, природы времени. На всё смотрим только с точки зрения современной физики, химии с их материалистическим фундаментом. Но ведь это пока нынешнее состояние. Пока! Не всё изучено, не всё исследовано. Много говорят о хрональном поле. Это когда время, само событие какого-либо времени фиксируется на чём-то, да и в самом пространстве. Мы чувственно осязаем трёхмерное пространство. Но трёхмерна ли геометрически природа Природы? А время четвёртая мера. И ведь официальная наука признаётся о возможности пятимерного пространства-времени. Но конечно ли и это? Мы не знаем. Мы многого ещё не знаем. Далеко, ещё далеко до овладения всей истиной. Да и будет ли это когда-нибудь?  И тот же параллельный мир? Быть может, что-то происходит иногда, по неведомым нам законам, но по законам природы ещё не изученным, с самой причинно-следственной связью пространства-времени. Кто даст точный ответ?

Конечно, я не мог дать ответ на его вопросы, которые он задавал то ли мне, то ли себе, то ли ещё кому. Да и вообще всё это явилось для меня в новинку. Но ведь не приходилось мне раньше вот так слушать кого-нибудь такого, возрастного. И никто со мной не разговаривал так, на Вы! В своём кругу свои разговоры. Всё больше про футбол, про спорт, ну и, конечно, всякое молодёжное. А как же без этого? Но вот такое слушать не приходилось. И было от чего задуматься. И он задумался тоже. Или воспоминания всё так и не проходили. И он окунулся весь в эти воспоминания, и весь пребывал в них, но всё-таки хотел посвятить и, только почему-то меня, во всё это… Я же, в свою очередь, не спрашивал, а ждал дальнейшего продолжения действий давно минувших событий. Спустя какое-то время он, быть может, и решил дать какой-то свой, ему известный, ответ или же высказать своё, ему известное, предположение на всё это:

— Вот я говорил Вам про «золотую пропорцию», про «золотое сечение», про электрическую активность мозга, про волны мозга. Ну, так вот… Быть может, тут есть какая-то тайна геометрии. Может, другая пропорция, другое сечение? Не знаю. Но когда вспоминаю статью Соколова, то приходит на ум вот эти самые неизвестные науке волны мозга. Многое в сознании. Вот только не знаем мы всей этой истины. Мозг — самая неизученная область нашего организма. Но когда-то будет это доступно. Я так думаю, я верю в это. Ну, а что касается этих мозговых волн, то, может быть, мой давний товарищ уловил что-то такое в системе пропорций, в системе сечений. Может быть, было какое-то единое направление, единый порыв биофизики мозга, биохимии мозга, состояния души и какой-то неведомой  силы. По многим, если не по всем, компонентам организм наш не использует, не реализует на все сто процентов свои возможности. И мышцы, и выносливость организма, и дух, и мозг имеют огромные резервы, про которые мы порой и не подозреваем. Может, ему, моему давнему товарищу удалось чего-то постичь в этой области. Всегда писал картины так себе, а вот тут свою последнюю картину…  Честно признаюсь себе и Вам — это было…  Да, действительно…  Его последняя работа, вот эта картина, была из разряда гениальных. И не только. Что-то было такое…

— А почему бы учёным не изучить эту картину как следует, вдоль и поперёк? — не тихо, даже чересчур эмоционально, спросил я его.

— Конечно, можно было бы провести тщательный химический анализ, полное сканирование, ядерно-магнитно-резонансное исследование, и просто-напросто измерить геометрическую пропорцию, понять его сечение. Но, увы…  — попутчик только и развёл руками.

— А что…? Ведь ничего сложного.

— Всё это так. Но дело в том, что этой картины больше нет. Она сгорела спустя несколько дней после той выставки. Пожар, случайный пожар. Но я думаю иногда, что-то всё в этом мире не всё так по восприятию нашему чувственному, что-то есть из мира другого, разного, которого мы не достигли, не поняли. Что мы знаем о мире космическом? Что мы знаем обо всём этом Мире? Мы ведь только заключены, пока заключены, в одной оболочке под названием Земля, звучащую на многих языках по разному, но, конечно, не в этом дело. Планета — она есть планета. Что-то есть то, что пока не в разрешении нашего разума. Можно называть науки, да и другие институты. Хотя, молодой человек, я могу и ошибиться. Просто, эти вопросы для меня. Конечно, было это интересно для Вас или нет, но, может быть, когда-нибудь и Вы задумаетесь над этим. На старости лет, иногда, так хочется откровения. Может, когда-нибудь, и Вам доведётся это.

Небо стало светлеть. Вероятно, поезд ходом своим выходил из территории, что оказалась под властью громадных туч. Воздух был наполнен испарением, вызванным косыми лучами солнца, неуклонно идущего на закат. Ярким светом озарил проблеск Уды. Мы подъезжали к остановке – вокзал Улан-Удэ.

— Я был рад побеседовать с Вами, рассказать про эту картину. Я ведь никому не рассказывал про это. А так хотелось кому-то рассказать. Будто на душе легко стало. Встретимся ли когда-нибудь? Не знаю. Я первый раз в ваших краях и, по всей вероятности, в последний раз. Ночью сяду в другой поезд и домой. А края ваши мне понравились, очень понравились. Жаль, что раньше я не бывал здесь. Ну, желаю Вам всего хорошего.

— И Вам тоже.

На вокзале, как всегда, было многолюдно. Не стал ловить такси, выходить на остановку. Пошёл через виадук. А мысли всё о той же картине. Никогда что-то из области искусства, живописи не занимали меня так, как в тот раз. Дождя не было. И только испарение могло напоминать о прошедшей ненастной погоде. Я шёл домой.

Июнь 2009г.

8 – 951 – 622 – 9274              (30136) 4 – 18 – 91

Я, Жамбалов Баир Владимирович, родился 9 октября 1958 года в селе Дабата Заиграевского района Бурятской АССР. В 1976 году окончил Заиграевскую среднюю школу. 1976 – 1978 годы служил в рядах Советской Армии. 1979 – 1984 годы учился в педагогическом институте имени Доржи Банзарова на факультете иностранных языков. После окончания института пошёл работать в школу учителем немецкого языка и учителем физкультуры.