4

Я окунулся в совершенно другой мир бытия, в совершенно другую действительность, которая существовала параллельно с нормальной, обыденной гражданской жизнью. Я окунулся в мир, обязанность которого состоит в том, чтобы защищать мир, в котором я родился, вырос и буду в дальнейшем до самой пенсии и дальше, если соблаговолит этому сама судьба. «Не ты первый, не ты последний. До тебя служили, ты будешь служить, и после тебя будут служить…» — говорили мне на проводинах старшие ребята, уже отслужившие своё. Да, теперь я был в мире, который ждал меня, равно как и многих других, а точнее всю мужскую часть огромной страны, с самого рождения. И я в данное течение времени, в данный период, в данный этап биографии принялся вовсю отрабатывать своё, служить, как положено всему тому, что окружало и будет окружать меня, моих близких родных, друзей, родственников, знакомых и незнакомых. До дембеля служить было мне, как медным котелкам.
В учебке всё закружилось, завертелось, завихрилось: подъём, отбой за сорок пять секунд, утренняя физзарядка с обязательным кроссом, дневальный по роте, дежурство по столовой, караул, марш-броски, занятия в учебных корпусах, стрельбы из автомата Калашникова. Так незаметно ли, заметно ли, но пролетела учебка, первые полгода службы из положенных двух лет. Начиналось распределение по воинским частям, что расположились по разным краям, регионам огромной страны.
Служба моя после учебки продолжилась в другом, западном конце страны, в Карелии, у самой границы с Финляндией. Я оказался здесь единственным солдатом из Бурятии. Политика моя была с первых дней предельно ясна для меня самого — держаться со своим призывом.
Красная Армия была переименована в Советскую Армию в 1946, через год после Великой Победы. С самого своего рождения, (официальная дата — 23 февраля 1918 года) эта армия была уникальной по содержанию своему, в плане самой дисциплины, в плане идеологического воспитания. Призванная быть армией государства рабочих и крестьян, она так и называлась рабоче-крестьянской Красной армией. Ни в одной другой армии мира не было комиссаров, имевших весьма и весьма реальные, весомые роль, власть и влияние. Первостепенной задачей этих комиссаров было в поддержании в армии высокой идеологической составляющей, что была в основе, в политике, в идеологии государства рабочих и крестьян, в самой же истине оказавшемся государством тоталитарной диктатуры одной партии, в одно и очень продолжительное время даже одного человека. Это была, пожалуй, самая многонациональная армия в мире. Государство призывало своих сыновей из самых разных областей, краёв, республик своей огромной, громадной территории, сыновей разных вероисповеданий и потому разных менталитетов, для которых становилась единой одна доля, доля советского солдата. И если в гражданской войне, откуда она вышла победителем, вот эта пестрота не так уж выделялась, то в Великую Отечественную она вступила во всей этой пестроте. Но, несмотря на это, она была монолитом и победила, и, в очень молодом возрасте, стала в ряд великих армий мира разных эпох и времён. В воспитании молодого поколения, конкретно молодого зелёного паренька, оказавшегося в её рядах, в её мире, бытие, равного ей, Красной Армии, в мире не было. Мне в раннем детстве, когда речь заходила о каком-нибудь непутёвом парне, приходилось слышать такие слова от взрослых, стариков, старушек: «Ничего, армия воспитает. Человеком оттуда придёт.» То была армия без всяких признаков пресловутой дедовщины, какого-либо насилия. То была работа на высоком уровне комиссаров, которых переименовали в замполитов. Но и командиры были ещё те. То была армия Советского Союза, в корне отличавшаяся от армии Российской империи, которую безуспешно пыталась унаследовать в гражданскую трагическая Белая армия, Белая гвардия. Но было так до поры, до времени.
В 1967 году, в ознаменование пятидесятилетия Великой Октябрьской социалистической революции, Советская Армия с трёх лет службы переходила на двухгодичный срок службы. По разговорам, по словам того поколения, которому выпала служба в тот, действительно переломный момент, это и явилось причиной, такой податливой почвой для восхода первых ростков дедовщины. Солдаты, служившие три года, были крайне возмущены, когда к ним в казармы входили совсем зелёные юнцы, которым предстояло служить два года. Вот в такой переломный период огромную трещину, такой огромный сбой дала работа замполитов, вчерашних комиссаров, да и самих командиров тоже. И расцвела буйным, пышным цветом дедовщина, превращая армию в такого монстра для многих юнцов и их матерей, да и не только матерей. Но беда эта, образовавшая трещину, большую трещину в монолите, пришла не одна. Участились драки группа на группу, а то и толпа на толпу, по этническому признаку, что, в общем-то, стало довольно таки мерзким явлением.
В годы моей службы всё это приобрело разнообразные, причудливые, по сути, уродливые формы явно в отрицательную сторону, в сторону зла, никак не украшающие саму армию.
Я выбрал правильную политику. Будучи младшим сержантом, выпускником учебного полка, учебки, я таскал на пару шпалы, да так, что правое плечо на всю жизнь окрепло и приспособилось к переноске любой тяжести на любое расстояние, возможное для физического тела. Закидывал вместе со своим призывом рельсы на шпалы, забивал костыльным молотком костыли, засыпал гравием, щебнем шпальные ящики, в общем, строил железную дорогу. Трассовская рота. Желдорбат. Железнодорожные войска!
Политика, быть вместе со своим призывом, дала свои всходы, свои плюсы. Ко второму году мы были единым монолитом, по сравнению со всей частью, да и со всей армией. На втором году мы, как следует, пожинали плоды такой сложившейся системы, снимая самые сливки, превратившись в стариков, в дедов. Но не это, не всё это явилось самым ярким, главным, переломным моментом. Это случилось раньше, когда я, по меркам армии, ещё был молодым, когда сам период моего пребывания в этом мире протекал между полгода и годом всего отпущенного на это времени службы. Так что до дембеля всё так же оставалось служить как медным котелкам.
В учебке, точнее на практике после учебки, я научился соединять рельсы быстро, порой даже молниеносно закручивать гайки. А частенько это делалось, когда рельсы находились на весу, что было затруднительно их соединить. Но это не являлось для меня какой-то проблемой. Так было и на этот раз. В очередной раз я лихо накручивал гайки, когда услышал окрик: «А ты ещё быстрее не можешь?» Окрик принадлежал «деду», такому напыщенному парню, который при своём положении лишь наблюдал за нашей работой, давая телу своему положенный отдых. Привилегия, чего уж тут говорить.
— Я делаю как надо. — ответил я тихо.
— А ты будешь делать так, как я скажу. — продолжал гнуть свою линию «дед», придавая наглому тону голоса своего весьма угрожающий оттенок.
— Я делаю по инструкции. — продолжал я в таком же тихом тоне.
— У меня своя инструкция. Понял! — слюна так и брызнула от его рта, преисполненного злобы, искривлённого от бешенства, что морду его так и перекосило.
— Так делают все железнодорожники.
— И гражданские тоже?
— Гражданские тоже.
— Ты в армии, понял! Плевать мне на гражданских!
— И в армии так делают. А на гражданских мне не плевать. Они профессионалы. — во мне, в душе моей, взыграла улица и упорные тренировки, что так же подняли уровень моря злости и боевого настроя во мне.
Парень этот руководствовался своим положением и только. Встретились бы мы на узкой таёжной тропе, неизвестно каким тоном запел бы он. Но точно я был бы хищником, а он жертвой. Осознание этого ещё резче вздыбило уровень кипящего моря. Но знал ли про это этот парень, бывший по рангу «дедом», но человеком очень хренового порядка, потому что знал он, что за ним стоят все «деды» всего гарнизона.
Я продолжил дальше свою работу. Вдруг искры посыпались из глаз. Какая-то неожиданная сила потянула назад, что мне хватило большого труда удержаться, ибо я соединял рельсы, сидя на корточках. Это был удар ногой, носком. Упорные тренировки дали знать. Я не упал. Проходило время. Я отряхивал голову. Нокаута не случилось. Мог быть запросто, но не произошло этого. А «дед» тем временем довольный ходил по шпалам. Он свысока поглядывал на наш призыв, прекративших на время работу и смотревших с грустью на этот жизненный спектакль данного мира, данного бытия.
— Подойди сюда! — тон голоса моего не уступал в наглости недавнему тону его голоса.
— Чо ты сказал? А ну-ка повтори! — тем же голосом рявкнул мой оппонент.
— Подойди поближе! Я ронять тебя буду! Ты будешь лежать на шпалах! — неслыханно дерзкие слова мои исходили от небывало воспалённого, раскалённого мозга и вдохновенного сердца.
Глаза мои, наверное, горящие злостью, в таком психическом угаре, изрыгающие само бешенство, посмотрели в его глаза. В короткий миг проскользнуло в глазах его какое-то наличие сомнения. Но этого мне было достаточно. Значит, на миг сошла на нет сила его. А собрать в единый кулак за секунду, за доли секунды силу, сам боевой настрой, будет ему тяжело, ох как тяжело, а он, как знал я, на гражданке-то со спортом не был так дружен.
Мне хватило этого мига. Это был своего рода, как прыжок пантеры. Левый боковой по правой скуле не был решающим, а лишь подготовительным. Плацдарм для решающего удара был готов идеально. Челюсть вывернулась в удобное положение под правый кулак. Отсутствие всякой защиты усугубляло слабую позицию оппонента. Удар правой пришёлся мгновенно резко именно в ту центральную часть челюсти, куда кулак и глазомер пришли в единство. Ноги его оторвались чуть вверх с отклонением назад. И он упал, будто мешок, нагруженный камнями. Задняя часть головы прилетела в жёсткое прикосновение с твёрдым осенним грунтом шпального ящика, вдобавок с самой шпалой. Мозги и душа гнилая сотряслись, вгоняя обладателя сего в глубочайший нокаут. Наступила длительная потеря, такое помрачнение сознания, состояние которой называют в медицине «кома». Ухудшилось кровоснабжение мозга с последующим кислородным голоданием.
Смотрели все на это невиданное зрелище. Невиданное ли, если и раньше были подобные попытки. Но сегодня выглядело это впечатляюще. Но понимали все, что за этим поступят санкции, о суровости, о последствиях которых можно было догадываться. Не один он был на трассе, на строящейся железной дороге. Были и остальные «деды», так же явившиеся невольными свидетелями одного из падений своих. Но не стали они сразу же исправлять ситуацию, ибо огорошил их вот это действие. Капелька сомнения вкралась и в их души. «Ночью поговорим…» — таковой и была их реакция. Понимал мой призыв, понимали все, что окончание этого спектакля произойдёт после отбоя.
Я ждал отбоя с волнением. Решалась моя судьба. Раз сделал, отступать некуда. Я готовился к самой худшей странице моей биографии. В лучшем случае я мог выжить и остаться навсегда калекой. В худшем случае меня ожидал конец моей биографии именуемой жизнь. Понимал я из рассказов бывалых людей, что лучше в таком случае активно драться, постоянно быть в движении и умереть, погибнуть в разгорячённом состоянии, потому что в таком состоянии и сама боль притупляется. Но если же быть в пассивном состоянии ожидания какого-либо милосердия со стороны бьющих, то можно умереть, погибнуть мученической смертью. Толпа всегда не милосердна, ибо жестокость толпы умножается в разы.
Никто не подходил ко мне, никто, ни в коем разе, не пытался сказать слова утешения. Я оставался наедине с самим собой. Участь моя была предрешена. Я выбрал первый вариант активного противодействия, активной драки. «Умирать, так умирать с музыкой». — пословицу эту старательно вдалбливал я в свою голову, в своё сердце. И ни о чём больше не думал, тем более о доме, семье, до боли знакомых очертаниях родного края. Я повторял и повторял про себя эту поговорку, стараясь окунуться всем существом своим в суть этих слов, в суть самого выражения. Губы мои шевелились беззвучно, будто мысленно читал я молитву. Сидел я на кровати и медленно покачивался из стороны в сторону. Весь призыв мой и не только смотрел на меня, не в силах понять, что творится со мной. Но никто не завидовал моей участи, лишь только молчаливое сочувствие. «Его сегодня кончат…» — послышался чей-то шёпот. А я продолжал в том же духе.
Отбой завершился. Наступило время ожидания. Как долго шло оно! Никто не засыпал. Но вот послышались шаги. В тамбуре огромной палатки не слышны были голоса, но присутствие людей ощущалось явно. Они там молчали. Вершители судеб. «Деды».
Время не заставило себя ждать. Вошёл один из них. Я стоял наизготовку посреди огромной палатки. Изо всех сил старался я не изображать из себя какое-либо животное на заклание. Наоборот, старался подавать такой вид, что будто я на вокзале в таком нетерпении ожидания долгожданной встречи. Вошедший «дед», а он жил с нами в одной палатке, когда как остальные были из других взводов, лишь кивнул головой, что означало одно: «Иди за мной». Полдня такого проговаривания этой поговорки, кажется, сделали своё дело. Быть может, я вошёл в какой-то необыкновенный транс, быть может, это был срыв в психическом плане. Я заорал на всю огромную палатку такие нецензурные выражения, которые никогда не извлекал из мозга своего. Казалось, дрогнули стены. Но не только. Вздрогнули от неожиданности ребята моего призыва. Но не только. Вздрогнул от неожиданности вошедший «дед». Я напоминал всем совершенно психически больного. Все подумали, что помутился разум мой. Скорее всего, они были недалеко от истины. И тут лучи надежды засверкали в моей душе. «Я выживу!». — мгновенно стрельнула спасительная мысль. Спасение моё заключалось только в одном — в отчаянной драке на смерть. Смех мой, будто достигший самого потолка в двадцать килогерц, пронзил, пронзил всё вокруг, да так, что все оглянулись в судорожной дрожи. Всем нутром своим почувствовал, как похолодело у всех изнутри. И этот «дед», кивком приглашавший меня на казнь, пребывал в холоде души. Что может твориться в душе у человека, идущего на заклание? Но данное состояние этого «деда», неожиданный испуг, вследствие чего такая растерянность, раз за разом посетившие его душу, вдохновили меня на невероятную работу мышц, на самую высоту безрассудства и психической ярости, что направлю я непременно только в одно явление, как драка. Я никогда не смеялся так. Казалось, лёгкие мои готовы издать смех, исчисляемый даже в мегагерцах, превратившись в саму разрушительную силу мощнейшего гиперзвука. Не мне ли, бывшему абитуриенту физического факультета престижного вуза не знать про это. Вселил этот смех в двадцать килогерц уверенность во мне, ещё как вселил. Подошёл к «деду» и неожиданно для него занёс над ним кулак, отчего тот сделал попытку лишь увернуться и больше ничего. Он был их посол, и потому решил его не трогать. «Иди на свою кровать!» — приказной, именно приказной голос мой так же достигал потолка упругих волн. Это имело действие. Он пошёл к своей кровати под влиянием голоса моего и такой неожиданной психической воли. Видели парни моего призыва, видели. И делали вывод в данный момент.
Снаружи дыхнуло прохладой осени. Они стояли неподвижно и смотрели на меня. Не могли они не слышать. И потому теснее сомкнули они свои ряды.
— Один на один! Я буду убивать! Уйду на тот свет, возьму с собой любого из вас! — голос мой на этот раз не делал такой взлёт до звукового потолка, но, под влиянием такого психического транса, такой уверенности духа, обрёл отчётливо ясную твёрдость и приказной тон, которые я не испытывал никогда.
Какое там один на один. Ряды их сомкнулись ещё теснее. Дело касалось каждого из них. Но не всё просто. Двое достали ножи. У одного из них появился в руках подобие железного прута. Да откуда у него это?! Скорее всего, для казни. Момент истины был прекрасен и трагичен одновременно. В воздухе запахло трупом, и точно
моим. Но я, всей сутью своей, был далеко, далеко от этой истины.
Дальше произошло такое, что трудно поддаётся разуму. Но это случилось так неожиданно и необыкновенно в этой прохладе осенней ночи. Исказились в гримасе  угнетающего страха, такого адского ужаса лица недавних вершителей судеб. И этот невероятный миг украсился тем, что некоторые всесильные властители гарнизона пустились наутёк, а более слабые попадали в обморок. Но что это!?
Я чувствовал, всем нутром своим чувствовал какую-то невидимую силу, что пронеслась мимо меня и хлынула всей гигантской мощью на моих врагов. И шла она, эта волна невиданной силы оттуда, из-за спины, и потому я не видел, не мог видеть. Невольно, но, всё же, медленно я оглянулся. Никого и ничего. Но так длилось недолго. Там, в чёрной темноте был кто-то. И этот неизвестный, мой спаситель, я опять же чувствовал это нутром своим, вот такой неожиданной интуицией своей, шёл ко мне навстречу, выступая медленно из этой чёрной темноты. Наконец-то, при свете тусклого ночного фонаря стал отчётливо выделяться его контур, его облик.
Она была такой же, как тогда, в тайге, на той поляне из больших камней, плит, валунов. Разве что, одежда была другая. Лёгкая курточка в этой прохладе осенней ночи также выглядела странно. Но глаза её не искрились, не излучали как тогда какой-то изначальный свет доброты, и, может, кокетство, всё же, присущее красоте. Огни высокого интеллекта мог бы разглядеть я в них, но они не блистали. Сама задумчивость. Но ведь и ситуация была совсем не та, как тогда, когда я совсем мальчишкой, пацаном, просто так прогуливался по той каменистой поляне посреди тайги. Перед ней стоял солдат, пытавшийся на гражданке поступить на физический факультет престижного вуза, но потерпевший неудачу. Перед ней стоял солдат, который, может быть, и был на взлёте, в таком высоком полёте духа, но чуть не лишился рассудка в силу обстоятельств такого психического состояния, такого психологического настроя. Перед ней стоял солдат, стоявший только что на пороге момента истины, острого, как наконечник копья, как лезвие бритвы.
Как бывает часто в плане физиологическом, психологическом, психическом, что резкая смена эмоционального состояния, особенно после сильного стресса, сопровождается таким ослаблением всех функций организма. Особенно такое состояние внезапно наступившей расслабленности отдавалось в ногах, готовых всего несколько мгновений назад к яростной борьбе, к самым скоростным движениям, к самому активному проявлению их в разных ситуационных позициях драки не на жизнь, а на смерть. Они стали в данный миг будто ватными, и слегка подкашивались. Нет, опустошённости в душе не было, было другое. Сдавило что-то в глазах, идущее от сердца, каким-то горьким проявлением. Наворачивались слёзы, накрывая взгляд такой пеленой, а затем катились медленно по щеке. Но неужели наступила слабость душевная? Отчего же были эти слёзы?
— Ты не видение. Ты не видение. Галлюцинация не может сниться во сне. — говорил я тихо, потому что голос мой не мог больше достигать максимального потолка, а лишь способен был на такую вот тихую речь, да и надобности не было в этом.
Она молчала, повернувшись немного в сторону. Профиль её лица всё так же излучал красоту в этом бледном свете ночного фонаря, при котором едва заметные снежинки напоминали блестящую серебристую пыль. Сияние, само сияние в ночи. И был бы вечен этот миг! Но так ли это? Понимал я, понимал, что она спасла меня только что от верной смерти. Но как!?
— Почему? Но почему? — задавал я вопрос сквозь слёзы, что витал в душе моей все эти годы, в надежде получить ответ.
Случайно ли, скорее нет, но в руке её заметил я предмет, напоминавший собой такой круглый фонарик небольшого размера. И сразу же осенила меня догадка в том, что это было оружие. Та невидимая волна невиданной силы, что ощущал я за спиной и потому не видел, обволакивая, прошла мимо и устремилась на моих врагов. Она пронзила их в глаза, навела смятение и ужас каждому в мозг, в сердце, в душу. Но есть ли такое оружие?
Она обернулась ко мне. Всё та же задумчивость, но далёкая, далёкая от грусти. Какие думы, какая философия? Читал в глазах её какое-то намерение, устремление к какой-то цели. Читал, но не знал, не понимал. Она же тем временем взяла кисть моей руки и ладонью приложила к своей ладони. И почувствовал я всем существом своим вот это нежное прикосновение её пальцев. Такое не может быть видением. Удивительная метаморфоза происходила со мной в эту ночь. Это было моё второе превращение, ибо в первом превращении я был недалёк от сути дьявольской души, в которой кипела, клокотала неуемная ярость от обжигающего огня психологического настроя. Казалось, что за спиной моей вырастают невидимые крылья от прикосновения этого, от влияния, от вдохновения, от силы любви, от данного мига и ринусь я в неудержимый полёт по самому высокому небу, окутанный в ореол истинного счастья. Как далека была сейчас вдохновенная от дыхания, от прикосновения прекрасного моя душа от того духа, что метался мгновения назад. И так захотелось, чтобы миг этот превратился в вечность. Но будет ли так? Она повернулась и пошла прочь, как тогда, чтобы удалиться из этого мира, исчезнуть, раствориться в пространстве, как тогда. Я стоял, не в силах остановить её. На границе света ночного фонаря и тьмы чёрной ночи она обернулась. И я вновь увидел то, что видел когда-то, там, на той поляне посреди тайги. В глазах её заблистали те же огни, делая светлым её поистине неземную красоту. И увидел я сейчас, и понимал, что в этот миг прохлады осенней ночи мы с ней, я и она, примерно, одного возраста.
— Придёт время, узнаешь вторую книгу. — сказала она. Сам тембр голоса её, завораживающая мелодичность была под стать её красоте, такой искренней, истинной, как и тогда, на той поляне посреди тайги. Хрустальный звук. В армии, где только и слышен тон приказа или разное разнообразие армейской фольклорной речи на всякий лад, где кто-то, да и старается козырнуть, выделиться из всей массы, это, прозвучавшее из уст её, было здесь неестественным, это было сродни чистому роднику земли посреди мутной воды искусственного водоёма. Сама музыка высокой природы!
Она исчезла за границей света ночного фонаря и тьмы чёрной осенней ночи, так и растворилась в пространстве. Я остался стоять один и только один, неподалёку от огромной палатки. Холод усиливался. Упавшие в обморок ребята едва приходили в себя. Пришлось помочь некоторым, дабы не замёрзли на холодном грунте осенней земли.
В палатку вошёл тихо, спокойно. Никто не спал, но воцарилась полная тишина. Все знали. Позже я узнал, что некоторые, самые любопытные, вознамерились всё же подглядеть то ли драку, то ли казнь, но подпали под власть её таинственного оружия, что распространилась мгновенной молнией невиданной силы на всём пространстве,
на всём своём пути. Она продолжала оставаться и здесь, в этой огромной палатке.
Никто не видел её, не имел такой возможности в силу фактора воздействия её оружия. Все были под властью страха или рядом с ней. Теперь-то уж я знал беспрекословно точно, что это было не видение, не галлюцинация. Призрак не мог быть источником такого тепла и нежности, что почувствовал я от прикосновения её пальцев. Это становилось важно для меня, подкрепляя тот переломный момент, что случился тогда на той поляне посреди тайги. Она не была призраком, потому что на ладони моей оставалось небольшое пятно, как признак встречи, как печать её прикосновения. Оно так и осталось непонятным для меня, окутанным за пеленой, за завесой тайны.
Слух прошёлся по гарнизону, как снежный ком, обрастая всё новыми и новыми деталями той ужасной ночи, каковой она стала для многих. Все сочли тот, действительно граничащий с безумием, психологический настрой, ввод себя в такой психический транс, в котором мне осознанно стало наплевать на моё физическое тело и всё составляющее к нему, вот это покачивание из стороны в сторону, каким-то магическим ритуалом Востока. При всей многонациональности, пестроте языков, собранных здесь, в гарнизоне, воедино с самых разных краёв необъятного Советского Союза, я был один и с очень далёкого края Востока, что за озером Байкал, возле границ Монголии и Китая. Когда же, конечно, с изрядной долей лжи я подтвердил их догадки относительно того, что владею какой-то магией, это только и усилило такое их мнение, что в данный момент службы было мне очень на руку.
Это не было видением. Доказательств тому было предостаточно. Двоих дедов пришлось госпитализировать с расстройствами психики. У остальных долго сказывались последствия неизвестного, таинственного, но мощного оружия, не имеющего аналога в мире по своим техническим характеристикам, которое применила она.
О мести даже не было и речи. При одном моём выражении отрицательной эмоции, при одном таком боевом запале, начинали их сердца свой судорожный танец. Но не только. Были из нашего призыва ребята, отличавшиеся отменной храбростью, и которые так и сказали: «Если что, мы все встанем за него и «прекрасно» проводим вас домой. Вы запомните это на всю жизнь…»
Жизнь в этом мире изменилась кардинально в нашу пользу, а затем и вовсе наступил второй год службы, и наш призыв заменил ушедших «дедов», закономерно заняв их место, само главенствующее положение в гарнизоне. Нам оставалось служить не как медным котелкам. И забрезжил свет мира гражданской жизни.
Пройдёт много времени, наступит новая эпоха в истории страны, да такая, что и сама страна, которой я присягал, исчезнет под напором нового идеологического настроя, новых ценностей, новой цели, что смела с арены истории прежний режим, наивно полагавшегося на построение самого гуманного и справедливого общества в истории всемирной цивилизации. Так ориентир на «Утопию» Томаса Мора и «Город солнца» Томазо Кампанеллы, в плане материалистическом, оказался той же утопией и пронёсся по всемирной истории как солнечный ветер, но оставил заметный след.
В последующем двадцать первом веке следующего тысячелетия, на стыке первого и второго десятилетия довелось мне как-то увидеть один документальный фильм. Комментатор туманно, больше с намёками, говорил о том, что в войне против Ирака американцы применили какое-то секретное оружие, основанном то ли на электромагнитном излучении особого диапазона, то ли ещё на чём-то, связанном с физикой электромагнетизма, которое навело ужас в психологическом плане, парализовало действия, воздействовав деструктивно, разрушающе на живую силу противника.
В последующем двадцать первом веке следующего тысячелетия, на стыке первого и второго десятилетия доводилось мне читать в печати и смотреть по телевизору про американскую систему HAARP на Аляске — программу высокочастотных активно авроральных исследований. Истина её предназначения был известна лишь президенту США, некоторым членам правительства, безусловно, её разработчикам. Всей же планете оставалось гадать о настоящей цели этой системы. И какие только домыслы не приводились  в средствах массовой информации: система, как климатическое оружие, воздействующее на ионосферу ионными лучами; система, как оружие, способное влиять на психику людей; система, в самом фантастическом варианте, как станция для поиска червячного перехода в районе северного полюса. Официальные же власти США как будто уверяли, что система создана для исследования северного сияния, других возможных аномальных проявлений Арктики, но мало кто верил в это, полагая совсем другое, порой граничащее с фантастикой. Возможно, так и было.
И если остановиться на одном варианте, и предположить, что HAARP, как психологическое оружие, то затратность на него, конечно, очень и очень огромна. Большая территория, сплошь нашпигованная множеством антенных установок и высокочастотных излучателей. Большая громадность установки. Вот таковы технические возможности на стыке тысячелетий у супердержавы планеты.
Я узнал про такую возможность во второй половине семидесятых годов двадцатого века. Я никому не говорил про это, да и кто поверил бы. И когда в последующем веке следующего тысячелетия заговорили, может, не в полный голос, а с туманными намёками о возможности существования психологического оружия на, не мифической, мистической, вполне технической основе, что явилось плодом конкретной прикладной науки, рождённой от фундаментальной науки, каковой является физика.
В ту прохладную осеннюю ночь, спасая меня, она держала в ладони, в прикосновении нежных пальцев, оружие, внешностью своей напоминавшее маленький круглый фонарик.

5

Подписывайтесь на нас ВКОНТАКТЕ


После армии я поступил в авиационный институт на западе страны. Ни для кого не явилось это неожиданностью. Но вот я сам это своё решение не мог понять. Что-то шептало изнутри, что-то говорило о том, что по окончании этого института я буду востребован у себя дома, потому как окончание физического факультета престижного вуза такой перспективы не давало. А мне, особенно после армии не хотелось надолго отрываться от родных мест. И пусть я буду оторван от них во время учёбы, но в дальнейшем этого не будет. Я буду дома.
Ни дня не проходило за всё оставшееся время армейской службы и в новое время студенческой поры, чтобы я не вспоминал ту прохладную осеннюю ночь. Не состоявшаяся драка, на которую я вышел в крайнем возбуждении рассудка, переливавшееся через край, через стандартные границы, оставалась в воспоминаниях моих лишь фоном, отошедшим на задний план, перед более значимым и главным. И оружие её, невиданное, не имеющее аналогов в мире действительности, отходило так же назад, пропуская вперёд и только вперёд его обладателя. Впоминалась она, та задумчивость в глазах, может, пытавшихся что-то сказать мне, но предпочитавших укрыть, не раскрыть, оставить в тайне. Но что? Впоминался тембр голоса её, сама мелодичность звука её, что была под стать её красоте, искренней, истинной, как при первой встрече на той поляне посреди тайги. Я слышал когда-то саму музыку высокой природы. На прощание та таинственная задумчивость, заполнявшая глаза её, уступила огням, что делали светлым её поистине неземную красоту. Вспоминалось нежное прикосновение её пальцев, когда ладонью приложилась она к ладони моей. И это малое, багровое пятно, что не скрылось под знаком времени, что осталось с той ночи, с той встречи, с того прикосновения, как знак, как печать, как доказательство, как память. Она не сказала мне, и я не знал. Почему? Для чего? Так и осталось это под пеленой, под завесой тайны.
Факультет самолётостроения и вертолётостроения способствовал моему дальнейшему познанию физики. ТРД — турбореактивный двигатель: компрессор, воздухозаборник, камера сгорания, реактивные сопла, турбина. Всё, что нужно было для дальнейшей моей жизни, что становилось неотъемлемой частью будущей профессии, так или иначе, играло на постижение физики, на достижение цели. Цель — найти дорогу к ней, быть рядом с ней, стало для меня как жизненный путь. Буду ли непоколебимым в этом пути?
После четвёртого курса, после практики, я, как и обычно, поехал домой на каникулы, которые, в основном, приходились на сентябрь месяц. Конец лета, конец августа ещё не предвещали неумолимую поступь осени, её холодное дыхание. Буйная до густоты зелень продолжала радовать глаз. Лето продолжало развиваться, хотя отпущенный ему срок подходил к концу.
В пути познакомился с одним земляком, который так же несколько дней коротал в плацкартном вагоне поезда дальнего следования, мчащегося чуть ли не через всю страну. Был он постарше меня, а значит и повидал в жизни кое-что чуть более меня, такого спортивного склада, потому как работал физруком в школе. Тему для разговора нашли сразу, так как оказались оба мы заядлыми футбольными болельщиками, имевшими довольно таки приличный кругозор не только по футболу, но и в целом по спорту.
Все разговоры, беседы наши велись вокруг да около спорта. По большей части рассказывал он, мне же отводилась роль такого доверчивого слушателя. Но вот один его рассказ отошёл от тематики спорта, коснулся лично его, части его биографии.
Мы подъезжали к Байкалу, и путь наш, растянувшийся на несколько дней, завершался через каких-то полдня, может, чуть больше. Я, всегда слушавший его с интересом, на этот раз даже напрягся в таком состоянии внимательного слушателя. Под мерный стук колёс, под такой ровный такт протекал его рассказ, вроде бы неторопливо, но с оттенком внутренней напряжённости, ибо это было воспоминание. Он вспоминал, как будто переживал те дни:
— Когда я отработал первый учебный год, меня отправили в пионерский лагерь, работать физруком. Находился этот лагерь недалеко от нашего посёлка. Отдыхали там, в основном, ребята из города. В обязанность мою входила утренняя зарядка и разные спортивные соревнования. Работа моя, можно сказать, сочеталась с отдыхом. Всё шло нормально, и прошло бы нормально, если бы не одно но, такая неприятная черта. Частенько бывает эта штука, частенько проявляется она. В общем-то, стали досаждать местные подростки, да и юнцы чуть постарше. Однажды поздним вечером, уже после отбоя, когда я ремонтировал радиоаппаратуру, раздались такие громкие крики. Сразу выскочил, посмотрел. Возле клуба шла драка, а точнее избиение. Били городских ребят, но не тех, кто отдыхал в лагере, а ребят, подрабатывавших здесь, в основном, в клубе. Они-то чуть постарше были. Конечно же, я сразу побежал туда. А они, местные, увидели меня и побежали. Никого не поймал. Ну, я тоже был когда-то пацаном. И я знал, что они не убежали совсем, а где-то прячутся поблизости, но только за пределами этого пионерского лагеря. Успокоил городских ребят, подождал где-то полчаса и пошёл за границу лагеря. Стемнело. Считай уже ночь. Темно, не видать ничего. Я притаился. Трава высокая, да и кустарников много. Ждал недолго. Смотрю, идут трое. Но я знал, что остальные где-то поблизости. Я вышел точно перед ними, вышел тихо и неожиданно. Они сразу оторопели. Не ожидали. Смотрю, а ребята-то знакомые. Они от этого больше перепугались. Когда они убегали, они видели меня, они тогда узнали меня. Не стал я их ругать. Я просто попросил: «Ребята, пока я работаю физруком, пожалуйста, оставьте пионерский лагерь в покое…» Пацаны поняли меня. Потом городские ребята подходили ко мне и благодарили, и говорили мне: «Мы встречались потом. Они сказали нам, что Вы — местный мужик, и что в Ваш сезон они не будут ходить сюда…» Так и было. Эти ребята не ходили. Но это не всё. Стали ходить ребята постарше, считай уже совершеннолетние, уже перед армией. Им-то, конечно, никаких дел не было до пионеров. Они приходили к девушкам, которые тоже подрабатывали, но в столовой посудомойщицами, да и не только там. Мне до них было как до лампочки, как до луны в тихую ночь. Но вот в один вечер, а было это после ужина, я шёл в свою комнату, ко мне подбежали девочки, не большие, старшеклассницы, а вот такие, крохотные, совсем крохотные, из младших классов. Подбежали, глаза, лица испуганные, и говорят мне, так наперебой: » Там двое пьяных угрожали нам. Сказали, что всех нас зарежут…» Знаешь, у меня в глазах потемнело. Какая злость тогда была в душе! Я сразу: «Где они?» И мы побежали. Недолго бежали. Недолго бежали. Девочки остановились и рукой так, показывают мне. Дальше бежать побоялись. Смотрю, там, недалеко от того места, где жили эти молодые девчонки, что работали посудомойщицами, стоят вот эти парни, «зелень», одним словом. Подхожу ближе. И вижу, они действительно, не сказать, что пьяные совсем, но поддатые. По словам сразу понятно. Ну, думаю, порву гадёнышей. Я так им сразу и заявил. А они не стали отрицать.  Ещё так нагло рассмеялись. Но не только. Встали передо мной в стойку. А зря, для них всё зря было. Да и без этого за такие слова, за такую угрозу, и не кому-нибудь, а детям я готов был бить, жестоко бить. Очутись мы на каком-нибудь необитаемом острове, точно убил бы их. И вот тут-то один из них достаёт нож. Этого мне хватило. Я сразу резко ударил самого ближнего. Тот перевернулся, так перевернулся, что и не встал. Смотрю, а остальных как не бывало. Но не до них мне дело стало. Всё внимание было на этого с ножом. Он-то бежал. Не знаю, какие глаза были у меня, да и себя самого не видел. Но представляю. Я побежал за ним. Он раз и проскочил через какую-то дырку в заборе. Я тоже. И пошла гонка уже за пределами пионерского лагеря. Говорят — от страха убегающий может такую скорость развить, что может всякие рекорды побить. Кого там. Дыхалка — вот критерий, вот уровень. Задохнулся гадёныш. Куряга же. Подбегаю, он еле дышит, будто рыба с крючка на берег. А ещё на меня нож поднял. Злость кипит во мне. Толкнул. Он упал. Тут не знаю, что на меня нашло. Взял его за заднюю часть головы, за волосы и давай его мордой об землю. Не знаю, сколько длилось бы это. Но чувствую, кто-то смотрит на меня. Обернулся, а там, сзади, на заборе чуть ли не половина пионерского лагеря, и смотрит на этот спектакль, что я устроил с этим парнем. Развернулся я и пошёл. Иду, смотрю, а они, дети разных возрастов, продолжают сидеть на заборе. И такие они восторженные. По их меркам я-то дрался за них, за их безопасность. Так оно и было. Знаешь,
это были для меня самые радостные, самые высшие минуты в моей жизни.  Они долго друг другу, вожатым, воспитателям рассказывали про это. При этом во всю добавляли от себя, чтобы ещё красочнее было.
Миновали мы красивые южные берега Байкала. Но красота байкальской природы продолжалась в степенных изгибах широкой, неторопливой Селенги, ведущей свои воды в лоно священного моря, как называют местные жители самое глубокое озеро планеты, саму жемчужину Земли.
Собеседник прервал свой рассказ, именно прервал, ибо знал как-то я, что то, о чём хотел поведать он, впереди. Знакомо было мне такое состояние, когда один выходишь драться против многих. То было в армии, когда я выходил на драку за себя. Но он, собеседник, выходил на такое дело за детей. Я внутренне всегда уважал самого себя за тот поступок, но то, что он сделал, заслуживало уважения намного большего. Удивительного же я в этом не видел потому, как собеседник был спортивного телосложения и по всему, видать, закалённого характера. А он, немного нахмурив брови, видимо собрав воедино воспоминания, продолжил дальше:
— Смена та закончилась и, казалось бы, всё на этом, на этой истории можно было бы поставить точку. Но нет. Она имела продолжение.
— И что, опять какая-то разборка?
— Да нет, нет. Она развернулась совсем по-другому. Но если говорить на счёт разборки то, пожалуй, она имела продолжение, но совсем в другом русле. Но начну по порядку.
И, видимо, вновь он стал упорядочивать хронику тех нахлынувших воспоминаний, что посетили его, и о чём он хотел поведать мне. Но чувствовал я внутренне, что главное кроется не в самой разборке или ещё в чём-то, а в ином, совершенно другом, и что это другое вытекает именно из этой истории. А она продолжилась под мерный стук колёс, под их ровный такт, на фоне проплывающего за окном изумительного пейзажа родного края:
— Прошло несколько дней после второй смены. Впереди был месяц август. Почти месяц отдыхать в отпуске. И вот в начале августа по приглашению я гулял на дне рождения. В, общем-то, там основной контингент составляли мои друзья. Погуляли, так погуляли. Но не только. Все засобирались на дискотеку. Я же засобирался домой. У меня не было никакого желания идти туда, но один мой друг уж очень сильно настоял на том, чтобы я составил им компанию. Ну и пошёл я со всеми на дискотеку. Там мы, конечно, продолжили наше всеобщее веселье. Всё бы нормально, но там я увидел одного из тех, которые были там, в пионерском лагере. И как раз этот парень был одним из тех двоих, которые спьяну ли, но точно в поддатом виде угрожали детям. Сейчас-то он был трезвый, а вот я-то был на этот раз поддатым. Он стоял не один, но среди окружающих его, никто там не был. Ну, я подошёл к нему. И говорю ему: «Чего же ты, гадёныш, детям угрожал. Почему ты мне не угрожал?» Я говорю, а самого так и берёт злость. Окружающие его увидели это и подальше от нас, как можно, подальше. Подальше от моей руки. Всё может быть ненароком. А я разгорячился, злость так и кипит, так и бушует. Ну и взял, и навернул от всей души. Он и сопротивляться не посмел. Детям угрожать мастер, а когда дело дошло до серьёзного, так и лежал беспомощный. Друзья меня оттащили. Это было в субботу, а в понедельник он написал заявление. Вот так-то. Сразу пришла повестка. И пошли меня мурыжить допросами. И большим аргументом против меня было то, что я был нетрезвым. Подписка сразу о невыезде. Ладно, не закрыли тогда. Но факт был в том, что возбудили против меня уголовное дело. Так что я не только работы лишался, но и свободы. Разве что, могли условно. Да и то, как посмотреть. Парень-то этот не простой оказался. Сынок шишкарей. Ну, всё завертелось. И тут-то мне моя мать и говорит: «Есть у меня одна подруга детства. К ней съездим…» «А чем она поможет-то?» — спрашиваю удивлённо я. «Пока говорить не буду, но посмотрим…» — говорит мне мать. Ну и поехали мы с матерью к ней. Поехали тайно, потому что подписка у меня о невыезде. А жила она в небольшой деревеньке. Вот туда-то и поехали мы.
И снова тишина, такая пауза наступила в его рассказе. Понимал я сейчас, что начинается вот это главное, то самое, о чём хотел он поведать мне. Но о чём? Не заставило это долго ждать себя. Он продолжил:
— Мы зашли в её небольшой дом. Конечно, сначала расспросы о житие-бытие, а потом-то мать и представляет ей меня. Рассказала ей всё, как есть. А она взяла карты и давай гадать. Погадала. А мать поставила перед ней бутылку водки, что купила накануне, да и держала сутки дома. Она посмотрела на бутылку тщательно, а затем вышла во двор. Мы же с матерью смотрели в окно. Она стала брызгать из бутылки и шептать свою молитву. Не знаю, что сказать, но как-то стало мне тогда не по себе. Я понимал, что она молится за меня, шепчет за меня. Но вот это ощущение неизвестного состояния я помню до сих пор. Что это было? Конечно, друзья мои, да и не только, многие ходили к этому парню, чтобы он забрал обратно заявление, но он, да и родители его, слушать об этом не хотели, не желали. Но вот приехали мы из этой деревни, а на следующий день приходит этот парень и приносит такое заявление, что мол, не имеет ко мне никаких претензий. А следователь говорит: «Процесс пошёл. Ничего изменить не могу…» Как будто бы настроен он был серьёзно. Но не прошло и дня, как пришёл к нему отец этого парня, такой начальник и попросил забрать обратно заявление. И, что интересно, извиняется. А оказалось, что сынок его рассказал ему причину всего этого. И вот представляешь, если бы дети написали на него заявление, что было бы ему? В век не отмыться. Но они-то, дети не написали. И это как бы сошло ему с рук. А он написал, дети не написали, а он написал. Вот в чём он вдвойне падкий гад! То, что я ему навернул, так легко он отделался.
Мерный стук колёс, их ровный такт давали пищу для раздумья. И было отчего. Понимал я, что ещё не всё досказано. Так оно и случилось. Воспоминания его потекли своим чередом:
— Ладно бы всё на этом. Но не так-то было. Через неделю меня расписали в районной газете, в криминальной хронике. Следователь этот постарался. Фамилия, имя — всё как есть. Зачем? Для чего? Иду по посёлку и слышу от людей, и самое главное, от детей, что меня ещё не посадили. На душе вот так плохо стало. И опять мать предложила поехать в ту деревню, к её подруге детства. Мы и поехали туда. Так же она вышла во двор и стала молиться и брызгать водкой. А потом подаёт такой маленький бумажный свёрток. «Здесь чёрные зёрна мака. Пойдёшь на работу, посыпай за собой зёрна и шепчи про себя, шепчи, чтобы плохие мысли людей улетучились сами собой…» Когда настала пора идти на работу, я взял с собой этот бумажный свёрток. На подходе к школе я стал сыпать за спиной чёрные зёрна мака и шептать так, как она сказала. Захожу в школу, а в коридоре идут учителя и, как ни в чём не бывало, здороваются со мной. Сразу поднялось настроение. А директор школы так и сказала: «Идите, работайте.» И больше ничего. Вот теперь как ты думаешь про всё это?
— Я могу сказать, что верю. Не всё поддаётся нашему разуму, не всё. Всякое бывает, всякое… — только так и мог сказать я, когда-то сам заглянувший в окно неведомости.
Но не стал я рассказывать про ту встречу на той поляне посреди тайги, про тот случай в армии. Всё это было моё, потому что вспоминал я часто именно её, ту девушку, не видение, а реальность. Я это знал точно, и не сомневался в этом. Это была моя тайна. Но какая? Я сам не знал свою тайну. Совершенная неизвестность! И всё, что было со мной тогда, было дорого мне. Но казалось иногда, что было это не со мной, скорее как сон, как миф. И лишь маленькое бурое, с отливом красного, пятно на ладони, близкое к запястью, было у меня не с рождения. Оно пришло вместе со мной из армии, с той прохлады осенней ночи.

6

Понимал я его заинтересованность такой экстрасенсорикой. Его интересовала истина за пределами мира материализованного. Подруга его матери обладала такими свойствами, которых впору назвать сверхъестественными. А что такое сверхъестественность? Неизвестная истина за пределами естества, мира материализованного? Как и почему так совершается? И что стоит за этим? Мир высокой науки, естественной науки, высокомерно открещивается от понимания такого, от разрешения его. Но почему же прекрасная незнакомка, спасшая меня когда-то в армии, пришла тогда во сне, когда я ещё был подростком и предложила книгу, учебник по физике? Я не понимал этого. Физика — предмет, изучающий мир естества, мир материи. Но ведь она держала и вторую книгу. Название её мне не читалось в том знаменательном для меня сне, да и не интересовало, как и сама книга. А она о чём? «Придёт время, узнаешь вторую книгу» — сказала она уже не во сне, а той прохладной осенней ночью в армии. Может, в ней и записаны истины за пределами естества. Если мы говорим «сверхестественность», то в самом слове заложено понимание более высокой истины над истиной естества, обыденного мира материи, следующему законам физики, которую мы понимаем, которую мы представляем. Но не все истины самой физики известны нам. Кто знал про тёмную материю и тёмную энергию, составляющих девяносто пять процентов от всего материального мира Вселенной? Они были сокрыты от нас до 2006 года, пока их не открыли американские астрофизики. А что мы знаем о кротовой норе, червячном переходе, таких червоточинах пространства-времени, о которых заявила сама традиционалистская официальная наука? А Большой Взрыв? Да и много чего другого. Вот в чём штука!
— Я расскажу тебе про один случай. — однажды сказал мне один мой приятель, тоже студент.
— Ну, давай, рассказывай.
— Было у меня какое-то такое хреновое настроение. День такой выдался. Ну, шёл я по улице, а тут ко мне подходит цыганка одна и говорит, что погадает мне, узнает судьбу мою дальнейшую, мою будущую суженную и про всё такое.
— Понятно.
— Стала гадать она по моей ладони. Понаобещала она всё хорошее и говорит, чтобы исполнилось всё это, я должен положить бумажный рубль на ладонь. Я так и сделал, а она продолжает дальше говорить, и говорить, что мало этого для исполнения всего. Надо в этот бумажный рубль обвернуть ещё столько-то, и ещё столько. Я так и сделал. Все деньги из кармана вытряхнул. А она взяла все деньги и пошла, как ни в чём не бывало. Хотел остановить её, а не могу. Но знаешь, самое главное, в чём дело.
— А в чём? — спросил я уже заинтриговано.
— Дело в том, что когда она гадала, у меня как будто кружилась голова. Казалось, что земля уйдёт из под ног. Что-то такое нехорошее.
— Скорее всего, это какой-то гипноз. У неё, видимо, был такой дар. Ещё она психолог. Увидела твоё такое настроение и сыграла на этом. Шёл ты, наверное, не так. Вот шёл бы бодро на учёбу или в таком весёлом настроении, она к тебе не подошла бы. Значит у тебя всё нормально, а тут такой не в настроении и всё. И походка не та. Главное по лицу можно увидеть. Тонкий психолог всегда заметит это. Расстроенные всегда подвержены этому. — говорил я таким видом знатока, потому как приходилось слышать про это.
Моя такая осведомлённость подтвердилась через несколько дней. На вокзале в тот день народу хватало. Были здесь и цыгане. Но вот откуда-то появился молодой человек. К нему тут же быстрым шагом направилась одна цыганка. Внимание моё устремилось к этой ситуации. Молодой человек шёл как-то рассеянно. Но видать, был он расстроен чем-то. Даже я заметил это, тогда уж что говорить про цыганку. Подходила она, как будто подходит хищник к жертве.
— Молодой человек, можно тебя? — остановила она его.
— А что? — спросил тот.
— Я вижу, чем-то расстроен ты. Я могу помочь тебе. — голос хищницы прозвучал очень доверчиво и убедительно.
— Чем? — спрашивал молодой человек, ещё не отошедший от своих дум переживания.
— Могу погадать тебе на руке и облегчить этим твои страдания. Всё будет у тебя в скором времени хорошо. Даже лучше. Всё это временно у тебя. Пройдёт. Настанут другие времена. А вот когда, я скажу тебе, когда погадаю тебе по руке. Дай ладонь свою, я посмотрю на линию твоей судьбы. Не пожалеешь.
Настойчивость цыганки была изумительна такой своей устремлённостью к совершению добра, и именно для этого человека. Сострадание так и лилось из уст её, что молодой человек, погрязший, видимо, в своих каких-то проблемах, не устоял перед сочувствием к его делам, видимо, идущими явно не в гору.
— Вот смотри — здесь протекает линия твоей судьбы, линия твоей жизни. Что я вижу там? Да. Вот здесь и был просчёт. Но ничего. Я посмотрю на будущее твоё и постараюсь помочь тебе. Но парень, нужно копейку кинуть на ладонь. Но не совсем копейку, а какую-нибудь купюру. Вот-вот. Так, так, для такого дела, однако, одной купюрой не обойдёшься, тут надо ещё одну, только сверни её комочком. Мы её аккуратно обернём первой купюрой и сделаем, чтобы всё у тебя стало нормально. О-о! Надо ещё одну, и всё будет точно по твоему разумению, по твоему желанию. Вот уже получше. Молодец! Скажу тебе, через неделю, может другую всё поправится. Не печалься, не печалься. Ну, давай, я пошла.
Сделав своё дело, цыганка решила спешно покинуть театр действия. Парень же увидев пустую ладонь, где, возможно, только что лежали его последние финансы, и поняв, что его напросто облапошили, решил вернуть свои деньги. Цыганка же ответила таким тоном, где уже напрочь исчезли нотки недавнего сочувствия, такого сострадания, а присутствовали властные тона давно отработанной, натренированной наглости:
— Будет у тебя всё хорошо, всё ладно. Но добрые дела не делаются бесплатно. За всё надо платить. Иди, иди своей дорогой. Пусть она будет чистая у тебя.
Парень же стоял растерянный совсем от такой наглости. Финансы утекали от него, и вернуть их не было никакой надежды. При этом он даже не мог сделать шаг в сторону её. Наведённые на него чары играли свою весьма значительную роль. Почему-то я, сторонний наблюдатель, не сомневался в этом. Было жаль этого парня, но и восхищение к этой цыганке у меня возникло. Почему? Не мог понять. Не знаю, какая муха укусила меня, но мне захотелось на себе проверить её чары, воздействие её гипноза.
— Подожди, цыганка. Погадай мне.
Она обернулась. Внимательно посмотрела на меня. «Наверное, во мне она ищет какого-нибудь опера в гражданской форме, но ведь я-то совсем далёкий от милиции человек.» — тут же подумал я.
— Ты и вправду не опер, совсем далёкий от милиции человек. — сказала она, может, облегчённо, но совсем удивив меня до определённого шока вот такой телепатией.
Вот так она и определяет свою будущую жертву. Прикидывает все нюансы, а затем вперёд на дело. Чары, лёгкоё гипнотическое воздействие, ошеломляющее красноречие — вот её оружие. Но здесь я сам просил погадать на ладони, что было неожиданно для неё.
— Погадаешь?
— Но давай, раз ты напросился.
Я протянул ей ладонь. Она взглянула. Взгляд её стал внимательный.
— У тебя с рождения это пятно? — в тоне голоса её проскользнуло удивление, которое не ускользнуло от меня.
— Сама скажи. Ты же всё знаешь.
Она ещё раз внимательно посмотрела на мою ладонь, на это пятно. И вдруг что-то резко переменилось в ней, что она отвела, не грубо, а так аккуратно мою руку в сторону и поспешила удалиться.
— Скажи, пожалуйста.
— Нет, нет. — поспешно ответила она, всё так же удаляясь прочь от меня.
Прошла она немного и повернулась. Из облика её, из её походки самой, от взгляда её исчезли недавние бесцеремонность и наглость, уступив место совсем другим проявлениям души.
— Ты ни к кому не лезь со своей ладонью. — сказала, словно дала совет, и тотчас повернулась и стала удаляться.
— Почему? Скажи… — только и оставалось мне вопросительно смотреть ей вслед.
— Нет, нет.
Я посмотрел на ладонь. На миг показалось мне, что оно, пятно, вибрировало.


Что такое мем?

У нас есть замечательный канал в MAX, посвященный мемам. Если говорить просто, то мем - это те самые картинки с подписями, которые вы видите в постах или комментариях в социальных сетях и на имиджбордах. На самом деле, мемами могут быть не только изображения, но и фразы, видео и тому подобный контент, но картинки наиболее распространены.
Распространение мемов очень сильно связано с неким общественным запросом, потому что главная социальная роль мема — это работать таким социальным клеем, работать как некая система опознавания своих.

Смотрите также:


от admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Мы в MAX Написать в MAX.RU