2
Подписывайтесь на нас ВКОНТАКТЕ
В тени расцветающих чинар и яблонь прохладно, и потому он в преклонных годах своих изнеженно томлённым телом своим на мягких подушках готов часами слушать чарующую музыку мандолин, да без устали следить сладострастно за каждым движением пылающих молодостью да здоровой свежестью тел изумительных танцовщиц, что да увлекают совсем в иной мир очарованных идиллий. Даже павлины прекрасных садов готовы вскружиться вслед за ними во всём оперении цветистых фейерверков. Ну, чем не рай?!
Так бы и длилась эта тихо сладостная вечность посреди безмятежной империи, не прерываемая никакими делами государственных значений. Но на этот раз суждено было прерваться этому изысканному удовольствию в виде появления перед глазами его этого постоянного проныры, каковым и явился в данный миг этот Чен-сян, министр, ведающий пограничными делами. Что на этот раз принёс он? Благостная весть или нечто такое, что и отобьёт всякий аппетит.
— Великий император великой империи Цзинь, моя весть не покажется Вам чем-то дурной, но и приятной не назовёшь. – говорил заливисто плавно министр пограничных дел, вроде как бы сразу беря быка за рога, но и оставляя такой же шлейф недомолвок, а то и догадок, что могло бы превысить то, что он и собирался выложить ему как дело самой важной государственной значимости.
— По всему видать от этой твоей витиеватой новости не потускнеет моё благостное расположение духа. Что ж говори… – всё также разваливаясь, не повернув и головы, чтобы в очередной раз показать свою пренебрежительность этому проныре да нытику вечному, позволил он высказать тому такую непреложную новость, что тот посмел и здесь потревожить в сей благоуханный миг.
— Я хочу сказать про северо-западные степи… — опять та же недомолвка, как очередная уловка этого проныры, делающая весомость этому сообщению, при которой император всё же повернул голову в знак любопытства, ибо любой ветер с этой стороны всегда привнесёт что-то такое, что не оставит равнодушным никого и никогда.
Вы понимаете, зачем нужны мемы?
Мем — это не требующий разъяснений символ, который может принимать форму слов, действий, звуков, рисунков, передающих определенную идею.
Современный маркетинг — это идеи, современный бизнес — конкуренция идей. А самый верный способ передачи этих идей — мемы. Мем необычен, придя в рекламу из науки, он может описать, объяснить, показать, упростить и обобщить любую информацию. Единица этой информации будет «жить» в сознании человека.
— Что про дикие степи? – в голосе императора вскипели нотки нетерпения.
Само названное пространство всегда вызовет в душе холодок тревоги. Его предки из чжурчженей, когда-то и сами кочевники, множество раз совершали набеги на эти северо-западные степи, дабы в охоте за невестами из тех краёв. Но что степи, когда они позарились на великую империю Поднебесной и сумели затем завоевать её обширные северные территории вместе со столицей Яньцзин. Более ста лет пронесли с тех пор воды седых времён. И потому безраздельно властвует чжурчженьская династия Цзинь. И так будет вечно. А что до дикарей степей, то всегда они относились к ним с большим пренебрежением, насылая на них, уже будучи императорами, войска через каждые три года, дабы уменьшить их население, дабы не расплодились по степным просторам, представляя хоть малейшую угрозу для империи. А то дай им волю размножиться во множественном числе, то в какой-то миг и ударят по империи. Вот потому-то и возводилась Великая стена, чтобы отгородить плодородные земли центральных равнин от этих дикарей-кочевников, но, прежде всего, от их предков чжурчженей Маньчжурии. Но, то было давно. Вот уже более ста лет, как они, чжурчжени, сами за этой стеной отгородились от всяких вольных всадников, что появляются раз за разом от просторов северо-западных степей. Но ведь не мог предположить император династии Цзинь, что там, в тех степях, на которые он мог по старинке вскинуть уж весьма высокомерный взгляд, давно не те времена. Откуда мог знать он, что тамошние племена давно варятся, переварятся уж в сверх кипящем котле духовно волевых устремлений, среди которых давно и как всегда выделилась агрессивность человеческой натуры. Уж в пору, сравнивать с инстинктами бесподобных хищников. И что давно стремится молодёжь в «парни длинной воли», что означает, прежде всего, свободу волевым устремлениям да энергии кипучей. Вот таковы дела.
— Что дикие степи? – отвечал этот Чен-сян с весьма серьёзно озабоченным видом. – А то, что там скоро произойдёт интересное событие…
— Что за событие? – император и не старался скрыть нетерпение.
— Знать от многих племён, и лучшие воины от многих племён собираются на большое собрание – Курултай.
— И что за Курултай?
— По нашим сведениям там назначается единый хан для всех племён северо-западных степей.
— Как зовут его?
— Темучин.
— Темучин? Что-то припоминаю такое имя, но точно сказать не могу.
— Надо вспомнить те события северо-западных степей, когда он, вот этот Темучин в союзе со старым вождём кэрэитов Тогрилом и в союзе с войсками императорского величества разбил сильное племя та-та-эр.
— Припоминаю те события. И что?
— Тогда от вашего имени и позволения я присвоил старому вождю кэрэитов Тогрилу звание «ван» — князь Поднебесной. А этому Темучину тогда ещё мужчине в самом расцвете сил, этому высокому статному богатырю степей от своего имени, от власти, назначенной мне самим императором Поднебесной, присвоил я звание «чжаохури» — «полномочный степной комиссар пограничных дел». Сам принц Вень-ян присутствовал на церемонии… (При упоминании этого имени невольно поморщился император). Он может подтвердить, как было.
— Припоминаю этого развалину Тогрила, но Темучин… Не видел его никогда. И что из того, что он становится ханом всех дикарей. Да будь хоть трижды ханом, он, прежде всего, слуга Поднебесной империи.
— Конечно, это так, но…
— Что но? – императора начинала раздражать вот такая недосказанность, кажется, уже вошедшая в привычку министра пограничных дел.
— Когда присвоил старику Тогрилу от вашего имени звание ван-хана, то он радовался как младенец, которому подали яркую игрушку. Этот же Темучин выказал радость, но за этой радостью было укрыто что-то такое… Мне ли, старому чиновнику Поднебесной не разбираться в душах людей. Но вот душу этого человека я так и не распознал. Вот потому эта тайна и опасна для меня. Да ладно бы для меня, но для империи…
— От его тайны у тебя такое беспокойство? – кажется, императора ничуть не затронули все эти обстоятельства, душа которого так и стремилась окунуться вновь во все объятия чарующей музыки мандолин, да узреть полной негой плавно изгибающий стан, как одну из вершин бытия.
— Его серые глаза будто гипнотизировали тогда, навевая хищным огнём. Невольно подумал я тогда, что будь он не человеком, а зверем, то быть ему предводителем всех львов и тигров вместе взятых. В один миг, но подумал так. Хотя, он был тогда весь в ореоле почтения ко мне, как к министру пограничных дел великой империи. И понимал я, что это всего лишь виртуозная игра весьма искусного актёра. И говорил он тогда как истинный мудрец, будто сам даосский монах, тогда как старый Тогрил будто обезумел от неожиданного подарка на склоне лет… – говорил теперь министр как-то даже крадучись тихо, не обратив ни разу никакого внимания на всё вот это великолепие императорского дворца.
«Ух, как кошки извиваются…» – только и мог такими зловещими мыслями окинуть он всю вот эту, как казалось ему, беззаботно весёлую обстановку вместе со всей этой музыкой, тогда как глаза его старались выказывать одну лишь тревогу да озабоченность государственными делами, что и было ближе к истине и искренности одновременно. Этот приближающийся Курултай и представлялся ему вот таким предзнаменованием потенциально опасной ситуации для империи. Какое там спокойствие души.
— Хм, говоришь, как искусный актёр… – усмехнулся высокой мерой самодовольный император. – В твоих словах я понимаю, что сейчас же пора уделить самое пристальное внимание далёким степям северо-запада. Уйми свою дрожь. Что эта горсть песка, как этот Темучин со сворой диких племён, этот всего лишь чжаохури перед самим океаном. И это говорю я – император Поднебесной. Пусть правит своими кошемными кибитками да юртами, да исправно платит дань, а я уж через три года, как и положено, направлю войска, чтобы снова приуменьшить их численность, дабы не размножались слишком, да и перессорю эти жалкие племена, удумавших на единство. Для этих степных дикарей я – Алтан-хан, золотой хан. Какого ещё им хана надо? – злым блеском возгорелись глаза императора на вершине высокомерия.. – Никогда не суждено взлететь этим степным червям, рождённым ползать… – и неожиданно самодовольный смех вот так разом мгновенных преображений разразился при этом от императора всесильной империи, от этих завышено умных мыслей по рассуждению его. — Ступай… – затем послал его как можно подальше сквозь этот постигший довольный смех, так и, махнув вслед рукой, заплывшей от неги вслед за мозгами, такого же устройства, что и есть не больше и не меньше.
В подавленном настроении выходил Чен-сян из великолепного императорского дворца. На миг в глазах его показались обречёнными все эти люди под сенью благостной беззаботности, попадавшиеся ему по пути. Но отчего бы это? Он никогда не был предсказателем, всегда в делах, всегда в движении. «Какой же болван, пустоголовый болван, утонувший в луже хвастовства да высокомерия! Лучше бы этот степной чжаохури был императором Поднебесной…» — в пылу горячности взбудораженной души и промелькнут вот такие мысли. Знать бы, что недалеки они от тех самых предсказаний, от которых и отрекался. Вот так да! И не такие мысли взметнутся. Ох, и содрогнёшься.
Истина не дремала, окинув лукаво любопытным взором.
3
Дым от затухающего костра в степи в безветренной ночной тишине протянулся прямо ввысь в черноту звёздного неба, что обернётся днём вечной синевой. Долгий разговор, кажется, уже подходил к концу. Старый вождь унгиратов Дэй-сэцен лишь поворошил головешками, отчего они на время озарились яркими огнями и не более того.
— Сорок два года назад уехал обратно домой мой сват, оставляя у меня своего девятилетнего первенца Темучина, сосватав его за мою несравненно любимую дочь Борте. Кто бы мог подумать, что его дорога домой и есть его последний путь. А ведь дорога лежала через земли племени татар, его злейших врагов. И как ни старался проскользнуть незаметно, но встретил он тогда нескольких из этого племени, задумавших обед в степи. Конечно, как и положено, по обычаям степей, спешиться ему с коня, да отобедать с ними. Но кто бы мог подумать, что может быть такое вероломство. Отобедал с ними и поскакал дальше своей дорогой всадник совсем мирных устремлений, что были у бесстрашного воина в те дни. И занемог на коне. Так и добрался до своей земли, до порога родной юрты на пороге смерти. Но успел сообщить про такое коварное злодеяние. Не погиб он от стрелы или сабли, а умер отравленный врагами. Конечно, и тебе придётся ехать через эти земли, но ты не встретишь там никаких врагов, никаких воинов. Совсем другие времена теперь. Единая властная рука простирается над степями, прекращая всякие племенные междоусобные войны. Сам знаешь – заслуга моего несравненного зятя в этом великом деле всех степей. Там на истоке реки Онон состоится необычный по величию Курултай. Там собираются вожди и знать степных племён. Там будут все командиры его нового войска, которого по мощи и непобедимости и не видела никогда необозримая степь. Будь там представителем унгиратов. И если надо, послужи великому хану то ли верным воином, то ли ещё кем-то на любой должности… – говорил тихо старый вождь унгиратов своему племяннику Жаргалтэ, двоюродному брату его дочери Борте, пока уж единственной жене будущего хана всех степей, (когда это было видано) освещаемый огнём ночного костра.
— Я, как можно, с достоинством пронесу эту великую честь, оказанную мне. – говорил с нескрываемым волнением совсем уж молодой человек, что и не приходилось сомневаться, с какой трепетно дрожащей ответственностью пронесёт он эту весьма почётную миссию, вот так и свалившуюся на его молодые плечи.
На следующий день, после того как старый вождь Дэй-сэцен, огласил перед всеми вот такое решение, он отправился вместе с двумя нукерами в те края истока Онона, где и состоится Курултай, небывалый курултай для всех степей. Потому и распирала неимоверно гордость от этого.
Полдня верховой езды и они достигли земли племени татар, что в данные времена едва принадлежала этому племени в виду их полного поражения. Поэтому опасений не было никаких, да и племя унгиратов не враждовало с ними, как некогда Есугей, отец Темучина, а позже и сам Темучин. Да и перевелись нынче вольные всадники длинной воли, шатавшиеся по степи, где попало и как попало. Все нынче под властной рукой одного человека, которого и возведут на курултае единым ханом всех степных и лесных племён. Когда такое было?
Потому и не выразил он никакого беспокойства, когда вдалеке, из-за округлой горы навстречу показались всадники, которых насчитал зорким взглядом порядка десяти человек. Приглядевшись внимательно, он не мог не заметить среди них одного странного всадника, который скакал не сам по себе. И заключалась вот эта странность в том, что у этого всадника была повязка на глазах, а руки связаны за спиной. Пока догадки выстраивались в какой-нибудь порядок, всадники были уже рядом, совсем рядом.
— Сайн-байна. – приветствовал его тот, кто выдвинулся вперёд всех. – Куда путь держите?
То был дородный мужчина в самом расцвете сил. И видать, главенствовал он среди них, потому как остальные и не спешили открывать рты и кланяться в должном приветствии по негласным обычаям степных просторов.
— Сайн-байна, добрые люди. Я и мои нукеры спешим на Курултай, что состоится у истока реки Онон. А вы куда путь держите, добрые люди. – в ответ приветствовал и он, успев заметить, что при словах Курултай, пробежала по лицам их слегка тревожная рябь.
— Какие там добрые люди. Жалкие конокрады. Вон позади мои лошади. – за всех ответил вот этот всадник с повязкой на голове, в голосе которого так и просквозила сама дерзость.
И вправду из-за лысеющей горы показались лошади и два погонщика вслед за ними. Удар кнутом по спине этому связанному всаднику стало ещё одним подтверждением тому, что происходило когда-то повсеместно по степным просторам, но было пресечено недавно, кажется, под корень самим Темучином. Но неужели остался кто-то, кто пренебрёг таким правилом великого воина, слава о непобедимости которого всесильным ветром разносится по всем степным просторам. И это стоит удивления.
— Убить их, и нет свидетелей… – выкрикнул какой-то удалец из-за спин передовых всадников, что он и не высмотрел его лица.
— Убить всегда успеем. На трёх рабов больше, больше выгоды. – тут же выкрикнул тот самый передовой, что и вправду явился таким главенствующим среди этих степных шакалов.
В миг были накинуты на них арканы, а затем и связаны их руки позади спины. Двоим его нукерам были уже повязаны глаза. Не смотря на все его уговоры, объяснения и проклятия, собирались было повязать и ему глаза, но замешкались немного в поисках повязки, которого и не оказалось под рукой.
— Да, ладно… – усмехаясь, говорил предводитель. – И так у него руки связаны. Никуда не денется. Что ж воздадим почёт этому племяннику самого вождя унгиратов. Видишь, как уважаем твоё знатное происхождение.
Дружный смех негодяев прокатился громко по пустынной степи, где и не найдётся ни одного свидетеля этого события, сравнимого со всякой гнусностью.
Изменился их маршрут совсем не в сторону Онона. Неизвестные края замаячили унылой перспективой. И пошли долгие утомительные часы неволи, в которой впервые оказался Жаргалтэ, совсем недавно пребывавшим вполне счастливым человеком. Ох, как переменчива судьба!
Справа, далеко на западе красным заревом поклонился на закат огромный шар, предвосхищая в скором времени сумерки, предвестников чёрной ночи. Захватившие в рабство спешили, не сделав ни одного перевала, в сторону, что была далеко слева от заката, на юго-восток. «В Цзиньскую империю. Где-то на границе продадут их чжурчженям, и всё тогда, пропал песчинкой в океане великой империи. А как был счастлив утром одним только тем, что едет от унгиратов на этот необычный курултай. А сейчас совсем как барашек беспомощный». – мысли тоски напрочь заволокли несчастную голову. «Нет, всё же, не буду я барашком на заклание. Чтобы тянуть тяжёлый воз раба? Да ни за что. Как только при продаже развяжут руки, возьму всё, что попадётся под руки и буду биться на смерть. Так намного лучше. Скорей героем попаду в просторы Вечного Синего Неба, чем жалким рабом». – потеснили совсем уж пропащие думы мысли от истинных глубин благородного духа.
И жизнь показалась ему намного веселее от сознания того, что предстанет он там, где всегда ждут, в самом, что ни на сеть, должном виде. Ох, и покажет он всем на самом конце своего пути под Вечным небом.
Огромный шар уже исчез за горизонт, и сумерки приготовились потеснить остатки света, когда на вершине невысокого лысого холма показался одинокий всадник. Почему один? А он, заметив их, приостановил коня, дабы подождать их. Ещё один будущий раб.
— Предупредишь его, убью твоих нукеров. – будто предвосхищая нежелательный оборот, предупредил его предводитель вольных всадников, уподобленных ветрам степным.
Время неспешно сокращало расстояние между ними и этим одиноким всадником. Остановились тогда, когда кони вольных всадников в два прыжка достанут того, кто и повстречался им навстречу на этом гребне света и нарастающих сумерек.
— Все едут на курултай, а вы куда собрались негодники. Как вижу, повели кого-то продавать в земли наших извечных врагов? – без никакого приветствия, с весьма грозным оттенком, говорил первым этот таинственно одинокий всадник в степи, что немного опешили вольные всадники.
— Кто ж ты такой, оседлавший коня дерзости? Хочешь составить им компанию? – отвечал в том же духе главенствующий, всё же, быстро пришедший в себя, указывая на связанных Жаргалтэ, двоих его нукеров, и этого незнакомого парня, захваченного немного раннее.
— Я – Джиргуадай. А вы кто такие, шатающиеся по тёмным делам? – дерзость и грозный тон продолжали нарастать от этого одинокого всадника.
— Какой там Джиргуадай? – будто удивлённо продолжал спрашивать главенствующий, видать не до конца оправившийся от этого потока, навеваемого одиноким всадником.
— Джиргуадай, скачи прочь. Перед тобой жалкие конокрады. Как только развяжутся мои руки, я непременно возьму с собой одного из них в просторы Вечного неба! – прокричал этот парень в повязке на глазах, захваченный раннее Жаргалтэ и его нукеров.
Ох, и не одинок оказывается он в думах своих, и этот парень оседлал коня бесстрашия. Но вольные всадники не слишком стали напрягать внимание на него, тогда как взгляды их были устремлены на того, кто продолжал оставаться на свободе, ведя самый дерзкий образ поведения. И это стоило размышлений.
— Я знал, что вот это моё имя ничего не скажет вам, воздевшим пустые головы, хотя, кто-то из вас в скором времени и лишится его. Я – Джэбе. И это имя дал мне хан всех степных и лесных племён – Темучин, посланник Вечного Синего Неба.
Настоящий гром разразился в сумеречной степи, хотя и не было чёрных туч. Опешили, огорошенные внезапным страхом всадники, уподобленные вольным ветрам. Ну как не знать в степях героев всесильного хана всех степей, этого непобедимого воина от Вечного Синего неба.
Наконец-то постарался прийти в себя этот главный, видя совсем плохую перспективу, от которой невольно и зазудилась шея, не желающая расстаться с отчаянной башкой, что и весь холод по мерзкому сердцу, и от спины до самых пят.
— Он один. Стреляйте в него. – выкрикнул он в диком отчаянии, что остальные будто и встрепенулись немного.
За первым громом последует и второй. Джэбе, слава которого также проносилась ветром по степи, поднял правую руку с открытой ладонью. И этого было достаточно – на вершине лысеющего холма в миг образовались всадники, которых ни за что не сосчитать одним лишь взглядом. Какое там стрелять, так и онемели руки вольных конокрадов, и не больше того. Так всё, будто взмахом сабли, перевернулось в этом мире. Торжество души отразилось в глазах Жаргалтэ, равно как в усмешке этого неизвестного парня с повязкой на глазах.
Через мгновения за спиной Джэбе гарцевала лёгкая конница, что будто ветром образовалась в сумеречной степи.
— Этого казнить. – говорил Джэбе, указывая на главенствующего вольной шайки, (мгновенно аркан встрепенулся на шее после этого приказа и свалил того с седла) может, самой последней шайки конокрадов и всяких вольных устремлений, ибо наступала совсем другая эпоха, эпоха железной дисциплины совершенно нового государственного образования, где и не будет воли вольных устремлений, но великая эпоха. – Его парней собрать в одном месте. Их развязать. Кто такие?
Так закончилась маленькая эпопея последней банды вольных конокрадов степей. Так закончилась большая эпопея «длинной воли».
— Моё имя – Жаргалтэ. Являюсь племянником вождя унгиратов Дэй-Сэчена, двоюродным братом Бортэ, жены Тэмучина. Я и со мной два нукера направляемся на Курултай у истоков Онона.
— А ты кто, откуда и куда? – спрашивал Джэбе вот этого парня, видать тоже дерзкого парня, что и с завязанными глазами успел предупредить его об опасности, которая истинно не могла ходить рядом с Джэбе в этой сумеречной степи, да разве что, стрела шальная от безрассудной руки могла угодить в него.
— Я из Баргуджин-Тукум. (Все удивлённо переглянулись при упоминании этого края) Племя хори. Лошади мои оказались в степи. Я отправился за ними… – говорил весьма спокойно этот парень лесного племени.
— Далеко же ты оказался. Это твои лошади?
— Мои. Достались от отца и матери.
— Если достались, значит…
— Умерли.
И вновь поменялся маршрут, на этот раз в верном направлении. Ночью расположились там, где и остановились. Спали, прислонившись к тёплому брюху коней. А что ещё надо степняку?
С утра двинулись дальше. Жаргалтэ обернулся вокруг, дабы разглядеть вчерашних любителей вольницы. Но не увидел их. Растворились посреди лёгкой конницы Джэбе. Но этот парень из северных краёв скакал неподалёку. Хотел было поговорить с ним, но кони взяли ускоренный марш. Что ж, поговорит потом.
На исходе дня кони по приказу остановились.
— Вас зовёт Джэбе. – выразил такое требование подскакавший воин.
Командир тумена, выделившись, стоял впереди марша, в некотором отдалении, взором устремившись вперёд. И не шелохнулся, и конь под ним не шелохнулся, не повернулся, когда они затормозили резко за его спиной, что кони вздыбились слегка.
Молчание продолжалось. Да и Жаргалтэ с двумя нукерами, и этот парень из Баргуджин-Тукума не спешили выражать нетерпение перед освободителем. Наконец, он обернулся и заговорил, окинув взглядом:
— Тебя и твоих нукеров завтра представлю хану Темучину. Как встретишься с его женой Борте, твоей двоюродной сестрой – это не моё дело. Всё. Ступайте.
Все они обернулись и направились по своим местам. И этот из лесного племени тоже.
— Эй, парень! А тебя я не отпускал. Остановись! – обратился он к этому парню из Баргуджин-Тукума.
Жаргалтэ, да и нукеры его, чуть притормозили ход скакунов, чтобы любопытным слухом уловить слова прославленного воина.
— Как зовут тебя, парень? – спрашивал Джэбе.
— Баяр-Туяа.
— Тебя ждут дома?
— Не могу сказать точно.
— Ты предупредил меня об опасности, не боясь за свою жизнь. Я всегда помню добро, как и мой хан Темучин. Будешь воином моего тумена?
— Я почту за честь послужить моему осовободителю! – в голосе юноши с севера так и прозвучали заливисто и радостно нотки некогда бравых парней длинной воли.
Не зная почему, но обрадовался Жаргалтэ за этого парня. И нукеры тоже.
Перед сумерками показалась с округлого холма синева изгибающей ленты, что и может представлять собой река в степи. Это и есть Онон.
4
Он никогда не был одиноким. Гибкость разума его предполагала рассудительность и щедрость, приветливость и терпение, такую готовность выслушать любого, чей разум равнялся высокому достоинству. И поклонение справедливости по той степной морали также явилась его уделом. А всё ли так даже в эпоху просвещённой цивилизации?
Он никогда не был одиноким. Благородной душой всегда был готов принять верную службу, оценить искренность дружбы, внять мудрости совета. Конечно, он был жестоким и жёстким. Но кто в степи мягок нравом? Мир степей не далеко ушёл от мира зверей, где главенство силой забирает сильный…
А что цивилизованный мир? Не так-то всё уж гладко и ровно, и рыльце тоже в пушку?
Он никогда не был одиноким. Но однажды довелось ему одному проскакать по степи, и этот случай приведён в «Билик» — в сборнике «Изречений».
«Прежде того, как я сел на престо ханства, однажды ехал я один по дороге: шесть человек, устроивши засаду на проходе места, имели покушение на меня. Когда я подъехал к ним, я, вынув саблю, бросился в атаку. Они осыпали меня стрелами, но ни одна не коснулась меня. Я предал их смерти саблей и проехал невредимо».
Он никогда не был одиноким. Потому что друзья и доверившиеся люди степей узрели в душе его непоколебимую волю, упорство в стремлении к цели, к той цели, которую они восприняли помыслом и благословили искренне духом своим. И потому они завтра с ним и на почётном месте.
Вспоминается, многое вспоминается перед этим торжественным днём. И первые шаги тоже. А как они начинались?! С самых малых лет сполна счастливое детство, что и может выпасть мальчику степей, ибо рождён он сыном, первенцем вождя племени кият рода борджигин, самого багатура Есугея. Какого ещё счастья пожелать, когда оно само по себе подарено тебе с рождения повелением Вечного Синего Неба. Но вспоминается из того раннего времени, напоенного безмерной радостью и полным счастьем тот самый день, что держит он в себе, в своём сердце, в этом воплощении твердыни несокрушимой.
Вдвоём, отец и сын, вышли в открытую степь, что была всегда приветлива к нему. Багряно-красное зарево заката было красиво, что, казалось, от лучей огромно красного шара и травы озарились в красный цвет.
— Завтра мы поедем с тобой в земли племени унгират. Так мы с матерью решили.
— Зачем?
— Искать тебе невесту в этом племени.
Казалось, не будет предела расширенным глазам его от удивления неожиданного, но понимал он, понимал в свои девять лет.
— А где она, эта земля племени унгират? – спросил он первым делом тогда.
— Там… – показал отец рукой туда, где и могла найтись для него невеста.
— А что тогда там? – показывал он свою очередь на закат, на уходящий диск.
— Там земли найманов, кэрэитов.
— А там? – указал он на север.
— Баргуджин-Тукум.
— А там? – рука непроизвольно указала не строго на восток, а на юго-восток.
— Там земля наших врагов, земля империи Цзинь.
— Ты про них говорил тогда, что они казнили нашего предка Амбагай-хана, приколотив руки к деревянному ослу?
— Про них.
— Мы должны им отомстить по закону степей. Так положено. Все так говорят.
— Знаешь, сынок. Мы не достаточно набрали сил, чтобы отомстить за предка. Империя Цзинь – могущественная империя, и смотрит свысока на племена степей, считая нас просто горстью песка перед огромным океаном.
— Это так и есть?
— Так и есть. Но не в этом ещё наша беда.
— В чём?
— Междоусобная вражда племён, говорящих на языке степи. Вот эта разобщённость.
— Всегда так было?
— Доводилось слышать мне от стариков – были славные времена.
— И что за времена?
— Одной ордой поднимались с наших степей бесстрашные воины. И пошли они в земли заката…
— Туда, где кэрэиты и найманы?
— Дальше, намного дальше, к последнему морю.
— И дошли?
— Не знаю. Но говорят, что многие народы потревожили тогда, что поднялись они на великое переселение.
— И кто они были?
— Они называли себя хунн, хуннуд.
— Человек? Люди? Так мы же все люди. И кият, и тайчиуты, и эти кэрэиты, найманы, и эти унгират, куда мы собираемся.
— Ну вот, они так себя называли. Хочу я верить, что проснётся степь наша когда-нибудь, как в те славные времена, и встрепенётся на зависть тем, кто смотрит на нас, задираясь с орлиной высоты. И увидит Вечное Синее Небо настоящего орла. Смогу ли я на такое или нет, но есть у меня надежда на тебя.
— Почему я?
— Ты родился, когда я победил воинственное племя татар. И был среди них сильный воин. Я взял его в плен. И я назвал тебя, нашего первенца его именем Темучин, ибо от имени сильного воина и сила его, и слава его переходит к тому, кто понесёт его имя. Но не только имя вселяет в меня надежду.
— А что ещё?
— Когда ты родился, я увидел, все увидели в твоей ладони сгусток крови, твёрдый как камень. Сколько рождается в степи, но такого никогда не было. И знаешь, что это?
— Что?
— Знак Вечного Синего Неба.
В тот год, спустя совсем немного времени, отца не стало. И наступило лихолетье.
Завтра наступит этот долгожданный день, к которому стремился, в течение двадцати лет «собирания степи», когда провозгласят, не так, как тогда, лишь «людьми длинной воли», а волей всех племён ханом всех степей.
Он начинал не то, что с нуля, он начинал с глубокой пропасти, ощутив на себе все тяготы раба, ощутив сполна сужающие тиски деревянной колодки на шее, которая надевалась далеко не на всех рабов. И это была грязная гнусность в степи. Ни поесть, ни попить самостоятельно, даже муху не согнать с лица под знойным солнцем степей. Вот так начинал он, будущий сотрясатель вселенной, может, и зачинатель единой планетарной цивилизации, в отдалённом будущем человек тысячелетия, о звании которого и не могли подумать, предположить его потомки. И это единственный пример в мировой истории.
С самого рождения Александр Македонский был предназначен в цари династии Аргеадов. Значило не то, что многое, значило всё родиться сыном македонского царя Филиппа Второго и матери Олимпиады, урождённой дочери эпирского царя, земли-прародины греческих племён. От отца достались ему царство в пору расцвета, боеспособная армия и план похода на Персию.
Ганнибал Барка, этот выдающийся «дар Бала» в переводе с финикийского, родился в семье карфагенского полководца Гамилькара Барка. И потому его славная карьера началась сразу с командующего карфагенской конницы в Иберии.
Юлий Цезарь происходил из знатного патрицианского рода. Отец – претор римской республики, затем стал проконсулом Азии. Мать происходила из знатного плебейского рода Аврелиев. Сестра его отца, Юлия, была замужем за Гаем Марием, фактически единоличным правителем Рима, а первая жена Цезаря, Корнелия была дочерью Цинны, преемника Мария. Семейные связи молодого Цезаря определили его положение в политическом мире, куда он и вступил с триумфом с весьма высокой платформы.
Он же, сам вырвавшись из рабства, вытащив самого себя из пропасти, начинал карьеру с одной уздечки для коня, да с собственной головой на плечах, что и явилась вместилищем мудростей от вершин гениальности. И потому увеличивается уважение, когда знаешь, что ни у одного из великих мира сего не было в друзьях и военачальниках столько выходцев из простого люда как у этого человека, которого именуют тогда на великом Курултае Чингисханом.
Раскинулись широко кошемные кибитки и юрты от всех степей. Разгораются по степи ночные костры, числом сравнимые с мерцающими звёздами в чёрную безоблачную ночь. У одного костра, у другого костра слышен смех и долгие рассказы о боевых походах плечом к плечу рядом с тем, ради кого и собрались со всех степей. С утра великий Курултай.
Что такое мем?
У нас есть замечательный канал в , посвященный мемам. Если говорить просто, то мем - это те самые картинки с подписями, которые вы видите в постах или комментариях в социальных сетях и на имиджбордах. На самом деле, мемами могут быть не только изображения, но и фразы, видео и тому подобный контент, но картинки наиболее распространены.
Распространение мемов очень сильно связано с неким общественным запросом, потому что главная социальная роль мема — это работать таким социальным клеем, работать как некая система опознавания своих.