7
Подписывайтесь на нас ВКОНТАКТЕ
Длинный караван дани, растягиваясь, протянулся от приграничной сопки до этой долины, где обозначилась граница империи династии Цзинь. Конечно, это далеко не Великая стена несокрушимости, но всё же граница, которую никогда не решатся пересечь на коне, не на коне эти воинственные, но не дружные племена северо-западных степей. Не против них была построена Великая стена, как естественная преграда на всякое устремление в империю Поднебесной, империю благодатной почвы, империю садов, огородов, плантаций шёлка, империю высоты ремесленных дел, наук прикладного характера… Не устояла она, эта стена против его предков, против воинственных кочевников-чжурчженей. Одна стена без достойных защитников ничего и не стоит, но больше сотни лет те никчемные стражники из китайцев да киданей заменены чжурчженями, которые и добавили ох какую крепость в монолит Великой стены.
Что-то уж больно длинный караван нынче. Утихли степи, видать и стали вновь размножаться эти дикари северо-западных степей. Уж давно не предпринимал военные походы против них император Цзинь. А пора бы, давно пора бы приуменьшить число обветренных степняков. Да и рабов стало маловато с той стороны. Но уж, каков караван? Пришёл от Чингисхана. Неспроста такой караван дани, неспроста. Как будто старался приделать улыбку радости этот человек, будто подобие радости старого Тогрила, хана кэреитов, когда он присваивал ему звание чжаохури. Может и принял бы он это за истинное состояние души. Но взглянул он в глаза этому человеку. Ох, не забудешь такое никогда. Уж ему-то, умудрённому годами Чен-сяну не знать про эти зеркала души, взоры всяческих цветов. Как лис посмотрит на домашнюю живность, так и проблеском зелёным глянул он тогда на него, министра пограничных дел великой империи. Будто говорил прилежные слова, но, скорее, это прозвучало мурлыканием хитрого кота, который, глядишь, и проглотит зазевавшую мышь. Но уж, каков караван?
Принца Вень-яна притянуло в эту долину, как муху на навоз. Так и примерился жадным взглядом на караван. Всё туда, прежде в три столицы империи, но прежде всего в центральную столицу, во всепожирающий Яньцзин, к самому императору Цзинь, который и слывёт Алтан-ханом у этих степных дикарей. Но не в полно надлежащем виде доходят караваны, ущемляясь по пути липкими руками всяческих чиновников, которых что-то наплодилось в последнее время такой прорвой таракашек, да и только. А когда такое их обилие, то и начинает понемногу подгнивать растущее дерево от въедливых червоточин. Глядишь, и получили некоторые, а то и многие всякие должности путём подкупа да дачи взяток. Совсем поблекла чжурчженьская доблесть. Вот что значит – перенять высокую культуру китайского розлива. Вот и этот принц на этом пути давно превзошёл даже коренных жителей Поднебесной. Глаза так и забегали от множества товаров, что и прибыли не для продажи. Дань, есть дань.
«Вечно мелькает, трётся подле ног этот вертлявый министр. Глядишь, и мозоль накрутится от его непоседливости. Возомнил себя высоким блюстителем всяких честностей. Как будто все прислуживаются, а он, видите ли, служит верно, преданно да сверх меры честно великой империи. Ох, занудливый старикашка! Скорей бы тебе на вечный отдых, совсем вечный покой в самые заоблачные выси небес. И я бы отдохнул». – благодатные мысли принца Вень-яна временами да прерывались при одном лишь виде Чен-сяна, оседлавшего коня дотошности, да прозорливости чрезмерной, (да была б хоть польза) надоедливо мелькавшего перед взором. Но вот прервались эти мысли, от которых да повеет одной тоской, когда к нему на изукрашенном позолотой коне подъезжал сухопарый мужчина в дорогом одеянии.
— Рад приветствовать и кланяться в большом почтении к достопочтенному принцу Вень-яну, величие которого восходит до самых небес, разве что, величие императора Цзинь может превосходить высотой… – говорил, кланяясь, этот человек, которого и видел в первый раз принц Вень-ян и, похоже, сам министр пограничных дел, по-долгу своему знающего многих нойонов степи.
Вы понимаете, зачем нужны мемы?
Мем — это не требующий разъяснений символ, который может принимать форму слов, действий, звуков, рисунков, передающих определенную идею.
Современный маркетинг — это идеи, современный бизнес — конкуренция идей. А самый верный способ передачи этих идей — мемы. Мем необычен, придя в рекламу из науки, он может описать, объяснить, показать, упростить и обобщить любую информацию. Единица этой информации будет «жить» в сознании человека.
— Кто ты? Почему тебя не знаю? – строго вопрошал вместо того, чтобы ответить той же учтивостью, Чен-сян на правах получателя дани, тогда как принц Вень-ян приготовил было улыбку приветствия.
— Вы не можете знать потому, как мой хан недавно назначил меня главным смотрителем над караваном. Мухали звать меня. – отвечал этот человек, взглядом своим источая саму искренность в чистом её проявлении.
— Ну что ж, показывай, как есть. Что-то караван нынче большой. Поди же, без своих войн, без которых прожить не можете, да накопили всякого добра… – продолжал усердствовать в строгости Чен-сян, тогда как принца Вень-яна, окинувшего вожделенный караван глазами мерцающих жадностей да мыслей побочных, стал раздражать этот брюзжащий тон Чен-сяна, который вот-вот и ступит на тропу старикашки, а лезет выслужиться одной упрямой честностью, до которой и многим молодым-то не под силу.
— Караван снаряжали, как могли, да возблагодарит его величество Алтан-хан. – с искренностью этого главного смотрителя вполне мирно уживался и этот тон полной услужливости, всё подобающей угодливости.
«Эти степняки так и млеют перед этим никчёмным императором. Возвысили его до самых небес. Да поглядели бы на его ничтожность. Но ничего, урву своё из этого каравана и посмеюсь от души над этим «золотым» ханом». – подумал зло принц Вень-ян при одном упоминании императора Цзинь, тогда как тон этого смотрителя над караваном однако вполне настраивал на само благодушие.
— Покажи нам Мухали… — начинал совсем дружески принц Вень-ян. – Что приготовили племена степей для своего уж очень дорогого Алтан-хана. – но заканчивал он саркастически.
Если такое было не в диковинку для министра пограничных дел Чен-сяна, который никак не страдал доносительством на такое непристойное поведение в силу благородства, столь редкого дара для чиновников Поднебесной, то вот от этого смотрителя, от этого Мухали, похоже, и не ускользнул этот тон.
Караван был богат. Меха от некогда пёстро бегущей лесной живности лоснились, кое-где и отсвечивая серебристо. Дух захватывает. Ого. И поделки из чистого золота, из красного золота. Откуда ж это у степных дикарей, для которых верхом всякого богатства и является вот этот неказистый конь степей.
— Из дворца Таян-хана. – объяснял услужливо смотритель, будто и упредив их помыслы.
— Что, этот Таян-хан взял да преподнёс всё это в дар вашему Чингисхану? – тоном сарказма не был обделён и министр пограничных дел.
Будто огни лукавства плутовского порядка проблеском всё ж сверкнули в глазах у этого смотрителя, которые да пригасил спешно, что и упорхнули, оставив шлейф загадки, да и только.
— Приходилось побывать там… – отвечал явной недомолвкой этот человек степей.
«Смотри-ка, совсем как чиновник Поднебесной, который вот-вот и даст взятку или же возьмёт взятку. Откуда такая хитрость у этого степного дикаря? Совсем как тот, кого нарекли Чингисханом. Вот так же повёл себя, когда он присвоил ему звание чжаохури. Ох, глаза! Не забыть никогда тот зелёный отблеск. И этот туда же. А принц Вень-ян, однако ж, жадными глазами весь караван съел. Расширь их в другую сторону». – ветром пронеслись подобные мысли в седоватой голове Чен-сяна, потому и более умудрённой.
Долго ли, не долго ли, но сам министр, видать расширил глаза не в ту сторону, которым и воспользовался, однако ж умело, этот сверх меры услужливый смотритель. Можно ли было этот неосмотрительный шаг в сторону, на который и подвигла всё та же дотошность, посчитать историческим. Увлёкся, проверяя, осматривая товары дани Чжен-сян, в умудрённой голове которого и проносились одни и те же мысли, что и не отогнать как мух от всякой жижи: «Стоит, ещё как стоит, послать военную экспедицию в эти северо-западные степи, дабы приуменьшить их численность. А то, уж этот Чингисхан…»
— Я поставил юрту. Там есть и кое-что и лично для вас, принц Вень-ян. Мой хан приготовил кое-какой подарок в знак благодарности за высокое звание чжаохури, которым дорожит и гордится незабвенно. – говорил тихо смотритель каравана, этот Мухали.
Не мог слышать его слов министр пограничных дел, находясь весь во власти этой дотошности щепетильной да мыслей умудрённых, не умудрённых, но всё же подлых по сути своей. Но знать ли этой голове, что на всё, про всё и бывает свой ответ?
По истечении определённого времени принц Вень-ян направился один в сторону поставленной юрты, направился с таким видом, что оставалось Чен-сяну лишь вскинуть взгляд вопросительный и ничего более. «Видать, приготовил ему кое-какую взятку вот этот явно плутоватый смотритель. Как быстро побежал туда принц Вень-ян, будто чиновник Поднебесной, у которого и дух захватит от одного запаха взятки. Хотя и говорят, что взятка не пахнет». Не всё, не всё дано знать умудрённой голове того, что и приготовила мудрость в союзе с хитростью изощрённой. Но это уже стратегия.
Он увидел это в тишине, в которой затаилось само дыхание. Даже быстрый гул собственного сердца не услышал принц Вень-ян. Мог ли знать об этом? И слышать? Из всех созданий самое божественное создание, вершина ореола прекрасного и величественно вместе. И он воссиял, переливаясь всевозможными гранями изумительных цветов. Откуда у этого дикаря, столь недавно наречённого Чингисханом, бриллиант огранки филигранного мастерства, упоённого вдохновения от высшего искусства?! Семицветная радуга заискрилась во всём пространстве этой юрты степняков. Да здесь ли место ему?
Плен разума, да и только. Каменный идол и то бы выглядел в этот миг одушевлённым, чем этот мертвенно застывший любитель изысканных сокровищ и всякого богатства, каковым и являлся по глубинной сути его Величество принц Вень-ян.
Знал ли он, что душа этого монгола, вот этого смотрителя над караваном извергает безудержно тихий смех. Что ему этот беснующий камень, как порождение всяческих пороков для душ низменных, подобно ползучим тварям. По его разумению, убеждению внутреннему, он и коня не поставит за него, что и будет для него кощунством настоящим. Разве что барана в пору сытости. Откуда ж знать, что у этого смотрителя над караваном, у этого Мухали бриллиант бесценный находится в голове его, который и оценил сам Чингисхан. А что у принца Вень-яна?
— При разгроме найманского Таян-хана этот камень и стал добычей моего хана, и потому от имени его я и преподношу этот драгоценный камень Вам, его Величество, в знак благодарности за присвоение звания чжаохури.
Ладонь принца описала беспрекословную дрожь, которую он не в силах был унять, когда сияние окончательно стало его собственностью.
— Но это не всё… – голос смотрителя принимал неведомо таинственную окраску, необычно тихий тон, что принц Вень-ян и вовсе задрожал всей сущностью, так и обрекаясь на затаённое дыхание. – Существует и второй камень… – продолжил смотритель после недолгой паузы. – Он весь переливается в обратную сторону… – как бы подытожил он многозначительно, тем самым вгоняя принца в ещё более углублённое состояние единовременного любопытства и нетерпения.
— Это как? – возбуждённый вопрос и было тому свидетельством.
— Если поставить оба камня рядом, то будет сияние, которое и не видывали никогда… – замогильный голос смотрителя так и подкреплял эту, казалось, неоспоримую истину. – Говорят… – и опять этот Мухали прервался на неопределённую паузу, которую и не стерпеть принцу.
— Что говорят? – быстрым нетерпением вопрос и обозначил это клокочущее состояние безудержного любопытства.
— Говорят… – медленно, будто растягивая некое удовольствие, тем же голосом продолжил этот монгол. – Это сияние воздаёт неведомую силу и могущество. Мой хан мог бы и утаить этот камень, но от рождения от достойных родителей он склонен к благодарности и потому надеется преподнести второй камень Алтан-хану. – вздрогнул принц Вень-ян при упоминании императора Цзинь, что сердце отдалось ещё более усиленный гулом, тогда как думы и помыслы не преминули и влететь вихрем. – Новому Алтан-хану… – как бы поспешил успокоить его чересчур уж спокойный смотритель над караваном. – И надеется мой хан, преподнести вот это бесценное сокровище новому Алтан-хану, в лице которого и видит он Вас, Ваше Величество.
Острыми стрелами слова эти попали точно в цель, что и грезилась безнадёжно в самых глубинах тайника не чисто трепетной души. Но глаза принца подобным сверканием и так выдали с лихвой такие устремления, что и не укрыть. Почва взлелеяна и недолги всходы. И потому молчание принца в данный миг и послужило явным доказательством полного согласия.
— Мы понимаем, что нынешний император в полном здравии… – намёк монгола был очевиден даже и для совсем зелёного юнца.
— Да, он по-прежнему наслаждается плавными движениями прелестных танцовщиц… – голос принца совсем уж выдал общность намерений да помыслов, вот такое уж единение душ, устремлённых к единой цели.
Глаза принца и раскрыли душу наизнанку, но и ждали ещё чего-то, но более важного. Монгол не преминул воспользоваться и этим.
— Вам помогут. Так как мой хан собирается на земли, где обосновались остатки найманов и меркитов, то мне, по его велению, и будет суждено на месте оценить достоинство второго камня, поэтому вместо себя я оставляю смотрителем другого человека, который и будет беззаветно предан Вам. Тугдэн зовут его. И полагаю я, что караван до столицы империи и обратно будет под вашей надёжной опекой.
Глаза принца выразили полное и несокрушимое согласие.
— При второй встрече я Вам лично от моего хана вручу его… – так и запылала искренность в этих словах монгола.
— Желаю удачи вашему хану в этом мероприятии и лично тебе, Мухали. Буду с нетерпением ждать нашей второй встречи, но, думаю, уже не принцем. – говорил совсем откровенно на прощание принц Вень-ян, в голосе которого и прозвучали уверенно твёрдые нотки, ибо зарождались и кое-какие помыслы, навеянные от слов этого монгола.
Эх, не всем, далеко не всем, суждено заглянуть в ворота будущего, а то увидел бы вот эту вторую встречу с этим монголом, которого зовут Мухали.
Накануне на курултае Чингисхан говорил:
— Все думы мои обращены на юго-восток, туда, где простирается империя, принесшая много горя нашим предкам, всей нашей степи. Зарождается у меня одна мысль. Подумаем вместе, Мухали. А уж потом решение оглашу на курултае.
Спустя несколько дней Чингисхан с кешиктенами лично прибыл в его ставку левого крыла монгольского государства, над которым Мухали и принял командование вовремя Великого Курултая. «По всему видать, зародилась мысль. Что же, подумаем вместе, мой хан». – с такой догадкой и встречал Мухали хана ханов. Не любил Чингисхан разных излишеств, но особенно касательно питейных дел. Потому и разрешил своим подданным пить не более трёх раз в месяц. А когда дело касалось чего-то такого, которое он задумывал, и которое обрекалось бы, казалось, в законченную мысль, то мог браться за это дело с остервенелостью волчьей стаи. Но на этом сходство с хищниками степей не заканчивалось, ибо он, как и волки, вот эти непревзойдённые короли среди хищников степи, мог проявить рассудочное терпение, обусловленное непременной волей, что качествам этим старались поучиться у него его гениальные полководцы. Но самым большим плюсом было то, что он готов был всегда послушать чей-либо мудрый совет. В пору, когда разбушевались степи, а затем и установилась единая власть железной руки, то в степях и не было недостатка в мудрых, и особенно энергичных людях. Тому и было подтверждением обилие талантливых, гениальных военачальников. И одним из таких, но особенно умудрённых и был Мухали.
Кешиктены в отдалённом почтении следовали за двумя всадниками, что отправились в степь, то ли послушать ветер, то ли вдохнуть цветущие травы, но скорее, совсем другое. И даже кешиктенам, верным телохранителям пока не дано было знать, о чём поведут разговор Великий хан и командующий правого крыла зарождающейся монгольской империи.
— Давно не бывали в степях войска империи Цзинь. Давно не убивали нас чжурчжени, чтоб поменьше было нас, давно не забирали наших женщин в наложницы, давно не угоняли наших юношей, подростков, совсем мальчишек ниже тележной оси, что погнули они свои спины на их полях. И знаешь почему? – Чингисхан взглянул при вопросе всегда так, ожидая не спеша такой ответ, от которого он мог бы и дальше продолжить свои думы, размышления.
— Полагаю, что-то не так в этой всесильной империи… – ответил Мухали, не заставляя ждать.
— Вот это что-то не так и дало мне время собрать степи. Услышало Вечное Синее Небо мои истинно сокровенные молитвы о том, чтоб не помешал мне сделать это одержимый могуществом Алтан-хан, да все его чжурчжени. Смута, как черви подточили эту империю, что ей не стало дел до нас. Китайцы, соизмерением с океан, которого я никогда не видел, но слышал, да некогда кочевники кидании и противятся столетнему, как знаю я, управлению этих чжурчженей, покрытых некогда славой самой свирепой воинственности под шатром Вечного Неба. Но не может долго продолжаться это. И придут войска империи, но не победят они нас, потому как степи уже не те, ибо не отдельные племена будут противостоять им, а монголы. Я знаю – мы победим. Но будет меньше нас, опять меньше. И потому не нужно это мне, как и всем монгольским степям. Мне нужна победа за Великой стеной, про которую прослышал, но не видел. И потому я разговариваю в степи с тобой, чтобы добыть эту победу… – говорил Чингисхан тихо, но с тем же даром, которым умел убеждать и одного человека, и тысячи.
— Я полагаю, Великий хан, здесь дело не сколько в воинском умении, сколько в хитрости, на которые горазда эта империя.
— Правильно полагаешь. И потому я разговариваю с тобой, ибо в деле этом лучше тебя мне не подобрать. И потому на время передашь управление левым крылом тому командиру тумена, на кого и полагаешься, как на самого себя. Найди среди воинов своих не только тех, кто лишь умело размахивает саблей да неотвратимо разит копьём. Найди тех воинов, у кого сметливая голова да крепкая память. Поставь их смотрителями над караваном дани, а сам станешь главным из них. У всех будут своё задание, но у тебя оно особенное.
Издали сторонний наблюдатель мог бы подумать, что беседуют два умудрённых старца, совсем как философы во всесильной империи, про которых они пока не знают, пока. Один из них-то и будет мудрым советником хана ханов, войдя тем самым в историю. Об этом не знает пока, ни сам Чингисхан, ни тот конфуцианский философ народа киданей. В это лето года тигра, хан ханов дал одно задание другому умудрённому из степей, имя которого и через столетия будет произноситься у монгольских народов с трепетным уважением, как имена выходцев из степных племён Богурчи, Джэлме, Субудая, Чилаун, Найя, Джэбе, Исунке и других героев той истинно великой эпохи.
Этот Мухали, простолюдин по происхождению, некогда обыкновенный домашний слуга нойона, но необыкновенно одарённый, один из гениальных полководцев Чингисхана войдёт в историю как покоритель Северного Китая, империи чжурчженьской династии Цзинь.
**************************************
На обратном пути из столицы империи в просторы первого монгольского государства некоторые смотрители каравана дани растворятся в ней подобно песчинкам в огромной пустыне, но так, чтобы знать повороты важных дорог, излучины многих рек, каждые морщины цветущих долин, да ущелий точно так, будь, то это, травы родных степей…
Что такое мем?
У нас есть замечательный канал в , посвященный мемам. Если говорить просто, то мем - это те самые картинки с подписями, которые вы видите в постах или комментариях в социальных сетях и на имиджбордах. На самом деле, мемами могут быть не только изображения, но и фразы, видео и тому подобный контент, но картинки наиболее распространены.
Распространение мемов очень сильно связано с неким общественным запросом, потому что главная социальная роль мема — это работать таким социальным клеем, работать как некая система опознавания своих.