10
Подписывайтесь на нас ВКОНТАКТЕ
Свод законов «Великий Джасак» (Яса), состоящий из «Билика» и собственно «Джасака», был создан одним человеком, а не годами или веками опыта поколений. Скорее, это и был опыт, но опыт одного человека, вынесшим на плечах груз тяжёлых испытаний, в котором хватало опыта разочарований в человеческом духе, в устоявшихся человеческих мировоззрениях.
«Дети не слушали нравоучительных мыслей отца, младшие братья не обращали внимания на слова старших. Муж не имел доверия к жене, а жена не следовала повелению мужа. Свёкры смотрели неблагосклонно на невесток, а невестки не уважали свекровь, большие не воспитывали малых, а малые не соблюдали наставления старших;… юсун, язык и путь разума и довольства не был известен.
По той причине были оппозиционеры, воры, лжецы, возмутители и разбойники. Таким людям в собственном их жилище не являлось солнце, то есть, они грабили, лошади и табуны не имели покоя; лошади на которых ездили в авангарде, не имели отдыха, пока неизбежно те лошади не умирали, сгнивали и уничтожались. Таково было это племя без порядка, без смысла.
Когда явилось счастье Чингисхана, они пришли под его приказ, и он управлял ими посредством твёрдо укреплённого ясака. Тех, которые были умны и молодцы, сделал беками (начальниками) войска; тем, которые были проворны и ловки, дав на руки их принадлежности, сделал табунщиками; глупых, давши им небольшую плеть, послал в пастухи. По этой-то причине дело его (Чингисхана), словно молодой месяц, возрастает со дня на день. От неба, силою Всевышнего Бога, нисходит победоносная помощь, а на земле помощью его явилось благоденствие: летние кочёвки его стали местами ликованья и пированья, а зимние кочёвки приходились приятные и соответственные. Когда благостью Великого Бога я обрёл эти значения и изыскал сам собой эти мысли, то по этой причине спокойствие, ликованье и пированье достигли и до сего времени. После этого и до пятисот лет, до тысячи, десяти тысяч лет, если потомки, которые родятся и займут моё место, сохранят и не изменят таковой юсун и язык Чингисхана, который от народа ко всему пригоден, то от неба придёт им помощь благоденствия, непрерывно они будут в веселье и пированье. Господь мира (вселенной) ниспошлёт им благоденствие: люди будут молиться за них, они будут долговечны и будут наслаждаться благами». Перевод Рашид-ад-Дина с монгольского.
«От добротности, строгости – прочность государства.
Вы понимаете, зачем нужны мемы?
Мем — это не требующий разъяснений символ, который может принимать форму слов, действий, звуков, рисунков, передающих определенную идею.
Современный маркетинг — это идеи, современный бизнес — конкуренция идей. А самый верный способ передачи этих идей — мемы. Мем необычен, придя в рекламу из науки, он может описать, объяснить, показать, упростить и обобщить любую информацию. Единица этой информации будет «жить» в сознании человека.
Всякий, кто может очистить внутри у себя, тот может очистить владение от воров.
Каким образом человек знает себя, пусть узнает и других.
Человек, пьющий вино и водку, когда опьяняется, не может ничего видеть и становится слеп. …В вине и водке нет пользы для ума и искусства, нет также добрых качеств и нравов; они располагают к дурным делам, убийствам и распрям; лишают человека вещей, которые он имеет, и искусств, которые знает, и становятся постыдны путь и дела его, так что он утрачивает определённый путь. Государь, жадный к вину и водке, не может произвести великих дел, мыслей и великих учреждений. Бек, жадный к вину и водке, не может держать в порядке дела тысячи, сотни и десятки. Простой воин, который будет жаден в питье вина, этот человек подвергается весьма большому столкновению, то есть, его постигнет великая беда. Человек простой, то есть, из черни, если будет жаден к питью вина, покончит лошадь, стадо и всё своё имущество и станет нищим. Слуга, жадный к питью вина, будет проводить жизнь в смущении и страдании. Эти вино и водка не смотрят на лицо и сердце опьянённых, опьяняет и хороших, и дурных и не говорит: дурен или хорош. Руку делает слабой, так что она отказывается брать и от ремесла своего; ногу делает не твёрдой, так что отказывается от движения; сердце и мозг делает слабыми, так что они не могут размышлять здраво; все чувства и органы разумения делает непригодными. Если нет уже средства от питья, то должно в месяц напиваться три раза: если перейдёт за три – проступок; если в месяц два раза напиваться, это лучше, а если один раз – ещё похвальнее, а если не пьёт, то что может быть лучше того? Но где найдут такого человека, который бы ни напивался? Если найдут, то он достоин всякого почтения». Изречения Чингисхана, изложенные в «Билик». Из книги Эренжен Хара Давана «Чингисхан. Как полководец и его наследие».
«Кто возьмёт товар и обанкротится, потом опять возьмёт товар и опять обанкротится, потом опять возьмёт товар и опять обанкротится, того предать смерти после третьего раза.
Он постановил уважать все исповедания, не отдавая предпочтения ни одному. Всё это он предписал быть угодным Богу.
Он запретил насыщаться одному более товарищей и шагать через огонь трапезный и чрез блюдо, на котором едят.
Если кто проезжает подле людей, когда они едят, он должен сойти с лошади, есть с ними без их соизволения. И никто из них не должен запрещать ему это.
Он предписал, чтобы женщины, сопутствующие войскам, исполняли труды и обязанности мужчин в то время, как последние отлучались на битву.
Чингисханова Яса запрещает ложь, воровство, прелюбодеяние, предписывает любить ближнего, как самого себя, не причинять обид и забывать их совершенно, щадить страны и города, покоряющиеся добровольно, освобождать от всякого налога и уважать храмы, посвящённые Богу, а равно и служителей его.
Яса предписывает: любить друг друга, не прелюбодействовать, не красть, не лжесвидетельствовать, не быть предателем, почитать старших и нищих, за нарушение – смертная казнь.
Если кто-нибудь в битве, нападая или отступая, обронит свой вьюк, лук или что-нибудь из своего багажа, находящийся сзади его должен сойти с коня и возвратить владельцу упавшее; если он не сойдёт с коня и не возвратит упавшее, то предаётся смерти.
Он предписал солдат наказывать за небрежность, охотников, упустивших зверей в облаве, подвергать наказанию палками, иногда и смертной казни.
Запрещается под страхом смерти начинать грабёж неприятеля, пока не последует на то разрешение высшего командования, но по воспоследованию такового солдат должен быть поставлен в одинаковые условия и ему должно быть позволено взять, сколько он может унести при условии уплаты сборщику причитающейся императору доли.
Каждый мужчина, за редкими исключениями, обязан службой в армии.
Всякий, не участвующий лично в войне, обязан в течение некоторого времени поработать в пользу государства без вознаграждения.
Должностные лица и начальники, нарушающие долг службы или не являющиеся по требованию хана, подлежит смерти». Фрагменты «Джасака» из разных источников. Из книги Эренжен Хара Давана «Чингисхан. Как полководец и его наследие».
«В Ясе главное место занимали статьи о взаимопомощи в походе и запрещении обмана доверившегося. Нарушившего эти установления казнили, а врага монголов, оставшегося верным своему правителю, щадили и принимали в своё войско. Добром считались верность и храбрость, а злом – трусость и предательство». Википедия.
Из степей Центральной Азии на стремнины мировой истории выступала не масса хаотично воинственных кочевников, над которыми и властвует природная агрессивность, идущая из далёких, далёких времён, когда и не было письменной истории, а единый «вооружённый», «милитаризированный материально и духовно» народ. Новая нация – монголы, скреплённая невиданным доселе кодексом, и потому опередившая остальных непревзойдённой дисциплиной под властью Чингисхана.
Так и было.
*************************************************************
Конница придерживалась правого берега Селенги. Обходя скалистые холмы, где и лошади, и человеку не пройти, она отдалялась, чтобы затем снова подойти к живописным берегам столь же трепетно прекрасной реки, самой широкой, какую и знали люди степей. Особенно расширилась она в пределах Баргуджин-Тукума, где проживали лесные племена вовсе не в лесах, но в долинах, может, не столь раскинуто широких как степи, но довольно просторных для выпаса скота. Но чем дальше на север, тем дремучее становились леса, совсем не как в берегах Онона, Керулена и других рек обширных степей. Только успевай поглядывать на синеву Селенги, дабы удостовериться в правильности тропы.
В самом арьергарде тысячи размеренным маршем продвигалась сотня Бату-Мунка, которого Жаргалтэ помнил ещё с детства и который приходился ему дальним родственником. И сотник помнил его, когда он ещё мальчонкой с тележную ось, играл подле кошемных кибиток, да учился сам седлать собственного коня. Как, никак, а оба они из племени унгират. И это тоже в какой-то мере имело значение. Сама жена хана ханов, родственница Борте, говоря о том, что и сам Чингисхан когда-то начинал с одним воином Богурчи, видимо, как-то да посодействовала, чтобы он попал под командование их старшего сына Джучи. «Какой это ещё зелёный юнец посмел командовать десяткой?» — могли задаться таким вопросом бывалые воины. Но, может, и по счастью его, десятка, кроме одного воина, сплошь состояла из таких же зелёных юнцов. Ну, а командирам стало всё ясно, когда его десятке представил сам Джучи. Всё понятно. «Ну, а почему тогда десятка. А почему даже не кешик, куда и берут сыновей знатных нойонов?» – мог возникнуть и другой вопрос. Но вопрос, вопросом, а когда вот и начались ежедневные занятия, то стало вовсе не до них. Конечно, неумелость, неопытность обнаружилась сразу, но вовремя пришла помощь от бывалого воина, каковым и являлся его непосредственный командир Бату-Мунк. Благодаря старательности и отсутствия всякой заносчивости сумел он быстро восполнить вот эти самые пробелы. И вот теперь он направился на настоящую войну, к которой он никак не питал, как многие из молодёжи, вот такого безудержного рвения, когда и появляется шанс отличиться. И была этому своя причина.
Накануне похода его вызвал в юрту сам Джучи. Думал, что решил расспросить он о родственниках из племени унгират, откуда его мать, как и мать Чагадая, Угэдея, Толуя. Так и было вначале. Но затем за чашкой кумыса Джучи и сказал то, ради чего и он и был приглашён:
— Мы скоро пойдём на север, в земли Баргуджин-Тукум.
Вздрогнул неожиданно Жаргалтэ от одного лишь упоминания этой земли, разве что незрячий не мог заметить этого. Но промолчал.
— Я вижу, что-то смутило тебя? – спросил сын хана ханов, дабы удостовериться увиденным глазам, но и понять саму суть вот такого проявления.
— Я знаю одного парня оттуда… – отвечал Жаргалтэ, вызывая удивление Джучи, одним лишь значением такого знакомства, когда в степях редко встретишь, а то и не встретишь человека из лесных племён. – Он из племени хори. Даже сдружились мы… – и Жаргалтэ подробно рассказал о встрече, о том, как их вызволил сам Джэбе.
— Говоришь, из племени хори… – слова Джучи обреклись в некую задумчивость, суть которой навевала одну лишь догадку, которую сын хана ханов решил всё же развеять. – Мне говорила бабушка Оэлун, что одна из её ветвей, а значит и моего отца, самого Чингисхана, как и меня, как и моих братьев, ведёт начало оттуда, из этой земли, куда мы и пойдём походом. Одна из ветвей по линии бабушки Оэлун. Звали предка Хорилардай. Родная река, которого и была Уда.
Так вот оно что! И выходит не один он, Жаргалтэ, против похода на эти земли.
— Этому нойону Хорчи захотелось иметь тридцать жён из лесных племён. И чтобы сдержать обещание, и отправляет отец войска на эти земли. В первый раз мне удалось мирно договориться с лесными племенами. Они приняли власть моего отца. Но вот зарвался этот Хорчи, за что и получил достойный отпор. Наяа поведёт войска против племени тоома, а мне идти против племени хори. Но думаю, неспроста отец поставил меня против них, неспроста. Думаю, он надеется на то, что я, как и в тот раз, разрешу мирно этот вопрос. Но знаешь…, не всё может пройти так гладко. И потому, я подержу сотню Бату-Мунка позади… – говорил в той же задумчивости старший сын хана ханов, в котором он сейчас и усмотрел большей рассудительности, чем у других младших братьев, особенно Чагадая, готового порвать кого угодно.
На том и расстались тогда. И потому он ведёт без должного рвения свою десятку в составе сотни командира, который родом из племени унгират. Но как рвутся в бой его воины! Молодёжь зелёная. Потому и кровь кипит, и огонь изрыгается. Разве что этот старый воин не обладает такой прытью. И почему он до сих пор не командир? Да и знает про него не очень много. Ничего не говорит о себе. Из какого племени он? Всех знает, а про него нет. И не спросил, как следует. А это ошибка, серьёзная ошибка. За это, самое лучшее, наказание плетью. Но, ведь, никто и не знает про это. Никто. Да и служит он у Джучи, у Бату-Мунка. Ладно, будет время, спросит. Наедине.
В первом же походе стала происходить с ним какая-то странность. Пока стелились по обеим берегам степи такого не было, но началось оно с первым же перелеском на правом берегу. А когда пошли леса, то оно и не отступало. Навязчивое ощущение. Кто-то смотрит со стороны, следит за ним. Не стал говорить про это Джучи, не стал. Но если подумать, что следит за тобой кто-то из той стороны, куда они и направились, то как-то получается не по разумению. Следить следует за передними, и передавать за передвижением. Но ведь и у них разведка впереди. А, может, не один он в таком состоянии? Пригляделся внимательно к своим воинам. Как будто такие, как и были. По глазам видно, что рвутся в бой. Возгорелись бы ещё сильнее глаза от пылающих сердец, жаждущих битвы. Молодые, как и он. Но вот этот старый воин. Уж он-то отличается от всех. Не горят глаза.
За три дня осторожных, но быстрых переходов, на закате третьего дня они добрались до места, где Селенга прибавлялась полноводностью ещё одной рекой, что спокойно плавно сливалась с ней с правой стороны, с востока, со стороны восхода. Что за река?
Здесь, на этом слиянии, остановились тысячи. Недолго пришлось любоваться некоторым из них этой красотой, растеклись по приказу Джучи. Одни переправились через Селенгу и приготовились, после отдыха, после ночёвки, принять марш по левому берегу верх по течению на запад, другие переправились через эту реку и по правому берегу её верх по течению возьмут с утра на восток. Через сколько рек Азии и Европы, да намного шире, переправятся монгольские кони? Сокрылось будущее таинственно и плотно завесой неизвестности, за поворотом непроглядным, за таким порогом неукротимых течений реки-времени. Откуда знать.
Арьергардная тысяча, в которой и состоит сотня Бату-Мунка, на ночёвку осталась на этом слиянии рек. Изумительное место.
Переменился как-то старый воин. Устремился взгляд на эту реку. Какой же свет печали, отзвук таящей тоски от давних лет оставил след? Знал бы он, что не ускользнуло это с пристального внимания десятника. С чего бы это?
— Что за река? Ты знаешь? – спросил сзади Жаргалтэ, что и явилось неожиданностью для старого воина, что и обернулся, вздрогнув, поспешив упрятать то, чего и таил много лет.
— Скажут… – последовал короткий ответ, означающий знание воинского дела, да опыт воинского дела.
Как бы в подтверждение этого уже доносилось по рядам негромко, слегка с придыханием: «Уда, Уда…»
— Река племени хори? – спросил Жаргалтэ у этого старого воина, которого стал подозревать в том, что и утаил он какое-то тайное знание от него.
— Так говорят… – отвечал уклончиво этот воин.
— Мои воины стремятся в бой, почему ты не стремишься? – спросил Жаргалте совсем о другом, чтобы застать, как следует, застать старого воина врасплох.
— Всегда так у молодых, идущих в первый поход… – похоже, воин отвечал подготовлено.
— Почему ты изменился, увидев эту реку?
— Новое всегда что-то меняет.
— Говоришь новое.
В ночь десятка Жаргалтэ отправилась в дозор.
При полной луне лес сохранял тишину. И две реки, сливаясь, и уносясь вместе ещё величавее в священное море Байкал, сохраняли тишину. Всегда ли будет так? Может, и есть у них свой разум, своя интуиция, свой дар предсказания, свой третий глаз, и увидят они, как через плотную завесу времён столетий у слияния двух прекрасных рек раскинется удивительно прекрасный город, воспетый птицами, встречающий рассвет, как песня, которой дорожишь с тех лет, когда и был с тележную ось.
— Остановиться здесь. Смотреть в оба. А мы с тобой осмотрим дальше… – приказал Жаргалтэ, кивнув при этом на старого воина.
Кони неспешно, не вышагивая грацией (какая грация у монгольских коней, один лишь пот трудовой) пошли берегом ночной реки, что поуже, идущей с востока. Молчание продлилось недолго, ибо нарушил его один из всадников, которому и было что сказать, и было что спросить:
— С той поры, когда мы из равнинных степей вошли в первый лес на правом берегу Селенги, у меня появилось ощущение, что кто-то непрерывно смотрит за мной, за каждым моим шагом. Ты старый воин, но есть ли тебя такое ощущение?
— У меня нет… – коротко ответил старый воин.
Свежей прохладой потянуло от реки. Вглядывайся, не вглядывайся – нет никого. «О чём бы спросить его. Что мог бы поведать он, этот старый воин, до сих пор не взявший никакой командной высоты. Может, до этих лет и не удостоился ничего, и не дано, что и не рвётся в бой. Но вижу, как-то вижу, что скрывает он что-то…» – вот так и подумал Жаргалтэ.
— Мой командир, а Вы почему не стремитесь в бой. – неожиданно спросил сам воин, даже и не спросив на то позволения.
Вздрогнул неожиданно Жаргалтэ. «Он что, читает мои мысли…» – стрелой мелькнула догадка или ещё что, но быстро пришёл в себя и ответил, даже и, не пытаясь, указать на то, что и не подобает спрашивать простому воину первым:
— Мы говорим с ними на одном языке. – отвечал Жаргалтэ, подразумевая под ними тех, против кого они идут.
— Да, в том-то и дело. Я думал, прекратились всегда в степях войны между племенами, говорящими на одном языке. Но вот… – сказал и промолчал старый воин.
Что хотел сказать старый воин? Стоит спросить. И только хотел было раскрыть рот да произвести первые слова вопроса, как они и раскрылись, но совсем по другому поводу.
Они возникли, будто из ничего. Полная луна бледным светом отразила их фигуры, во всём наизготовку. Кони лишь чуть заржали, как бы приветствуя друг друга. Что им война.
— Сайн-байна. О-о, кого я вижу. Неужто, Ардан в родные края собрался… – надменно тихий голос одного из них более походил на голос солидного возраста.
— Он собрался воевать против своих… – тут же вмешался другой голос такой же надменности, не тихий, молодой, слишком молодой, примерно того же возраста, в каком пребывал Жаргалтэ.
— Если собрался бы, давно сказал бы про вас, как вы ещё с правого берега Селенги, считаете сколько нас… – отвечал тихо, но с достоинством вот этот Ардан, удивление которого совсем обошло стороной, тогда как Жаргалтэ пребывал полностью в нём, где и не нашлось никакого места страху.
Он знал, всё знал старый овин, но не сказал ему. Но и у него неспроста сыграло вовсю это ощущение сразу после входа в первый лес на правом берегу Селенги. Но, ведь, ни у кого и не появилось такое ощущение, про которое он почему-то и не сказал Джучи. Хотя, тогда был совсем другой разговор.
— Он говорит нас. Слышите…, вот потому он идёт против нас… – раздался и третий голос, такой же молодой по звонкости.
— А что мне делать, воину Чингисхана? – отвечал тихо старый воин, в голосе которого в какой-то мере и ворвалась гордость.
Мгновенно наступила тишина. Имя хана ханов, одно лишь упоминание ввело в трепет и этих воинов лесного племени. Не стоит с воином такого человека разговаривать в подобном тоне. И как-то подобрались они, подобно сильно натянутой тетиве. Но ведь…
Ночные воины ещё больше напряглись наизготовку, что луки и пронзят насквозь, только попробуй дать сигнал. Вот тебе и первый поход. Покинет этот свет и, не приняв бой. Хотя, и не стремится в него.
— Есть ли среди вас родственник Баяр-Туяа или друг детства его… – наконец-то и он подал молодой голос.
Если имя хана ханов ввело в строгий трепет, то имя парня, с которым он сдружился после освобождения от плена, ввело их в лёгкое смятение, в котором проявилось в полной мере удивление. И луки опустились, и намерения изменились, и ушла сама собой куда-то эта воинственная напряжённость. Как будто облегчение наступило.
— Я его родственник. – выступил под светом полной луны и четвёртый голос, по тону которого и не понять о возрасте его обладателя.
— Я друг детства. Но откуда знаешь ты его? – пятый голос и выдавал молодость, как и, должно быть.
Выдержал паузу. Удивление продолжало властвовать над ночными воинами лесного племени. Но теперь оно охватило и его старого воина. Что ж, удивляйся. Теперь-то уж узнаешь причину его нежелания идти в бой против этого племени, родная река которого обдала сейчас освежающей прохладой. Жаргалтэ рассказал то событие из жизни в такой же последовательности и подробности, как недавно рассказал Джучи.
— Где он сейчас? – голос принадлежал тому другу детства.
— У Джэбе.
Это имя не произвело того должного трепета, что произвёл недавно. Но ведь и люди степей не вышли за окраины владений. Пройдут годы, и взлетит это имя, как имена и других гениальных полководцев, над просторами Азии, Европы. Откуда знать про это в ночь у слияния этих рек.
— Последовал за лошадьми и сгинул вместе с ними. Так мы и думали. А он… – говорил обладатель голоса солидного возраста, которого и высветил тускло лунный свет, показав, что и есть так на самом деле.
— Воин Чингисхана! – продолжил гордо Жаргалтэ, понимая ясно, что вряд ли витает над ним угроза быстрой стрелы от натянутой тетивы на близком расстоянии.
— Кто командует вами? – вмешался тут старый воин.
— Зачем тебе знать… – откликнулось сразу несколько голосов весьма недовольных таким вопросом.
— Может, и не зачем мне знать имя вашего командира. Но передайте ему, не будет сопротивления, не будет битвы… – говорил невозмутимо этот самый Ардан.
— Откуда знать тебе, простому воину. В твоём возрасте командуют. – говорил теперь за всех более старший по возрасту, который, по всему и являлся, главным из них.
— Может, и не дано мне командовать никогда, но вижу я, что и ты не такой уж важный командир, если твои воины расчирикались как…
В миг опять натянулись тетивы и несколько стрел вот-вот готовы просвистеть в тишине да воткнуться разом, минуя Жаргалтэ, прямо в грудь старому воину. Главенствующий пытался рукой дать знак отстранения, но воины продолжали оставаться наизготовку, до того разгорячились молодые головы.
— Что хотел сказать ты? – спросил старший над ними.
— У воинов Чингисхана один взмах руки командира, одно повеление бровью и есть приказ, за который воины готовы на самую смерть. И если мой юный командир, который возрастом и доведётся мне в сыновья, лишь поведёт бровью, то дух мой устремится туда, куда и указано. А сейчас будет говорить он, а я послушаю, и вы послушайте… – говорил старый воин мерно, обволакивающе тихо, вот где истинно спокойствие и выдержка, но голос его проявлял, всё же, нотки некоего превосходства от того, что он и есть воин великого воина, ныне хана ханов.
Невольно отстранились стрелы, видать от того, что и выказалось невольно вот такое неуважение к своему командиру. Хотя, была горячка сердец да голов одновременно.
— Я скажу… – начал Жаргалтэ, немного удивлённый такому повороту дела. – Я скажу. Нас ведёт старший сын Чингисхана Джучи. Но ещё скажу, что он мой родственник… – ещё более усугубилось внимание в напряжённых лицах воинов противной стороны, что и не скроет лунный свет. – И он не желает битвы между говорящими на одном языке. Он и раньше мирно договаривался с лесными племенами. И не должны мы проливать кровь на берегу этой реки, никак не должны. Это я так говорю.
— Слышал я, что вы – степные племена теперь – монголы… – говорил главенствующий задумчиво, что и молодые воинам после укора этого Ардана, старались не вмешиваться без соизволения. – И понимаю я, что и правильно так. И раньше был у нас союз племён хори и тоома. Но распался он. Но слышал я, что разбили воины тоома воинов степей.
— То было другое время, и это было в лесах… – тут вмешался, а выходило так, старый воин хана ханов из племени хори, этот самый Ардан, но никто и не посмел упрекнуть его в этом. – Луки лесных племён поменьше, попроворнее в лесах. Но ещё раз говорю, то было другое время. Нынче идут совсем другие воины. Они научены высокому мастерству ведения войны, точно так, как искусный ювелир из империи Алтан-хана отточит драгоценный камень, что она и заиграет радугой в руке, точно так, как их ткачи прядут шёлковую ткань, что она и взлетит от дуновения одного. Стоять на их пути, что стоять против молнии в грозу. Ещё на правом берегу Селенги, заметив вас, хотел сказать про это, но не смог. Не смог потому, что я воин этого юноши, и шагу не шагнуть мне без его соизволения.
— Может, всё и так. Но уже не повернуть колесо судьбы, как не повернуть вспять саму Уду – реку хори. Завтра битва вверх на правом берегу. Там встретимся… – сказал тихо и повернул коня главенствующий, за которым и последовали его воины лесного племени.
Они удалялись, и скоро тьма посреди деревьев поглотит их.
— Как звать тебя, друг детства моего друга? – крикнул вслед Жаргалтэ.
— Эрдэни! – отозвалось из тьмы деревьев и продолжилось эхом. – Завтра встретимся на правом берегу Уды. Прощай. Я тебя не убью.
***************************************************
С первыми лучами восходящего солнца арьергардная тысяча, что не переправлялась накануне, двинулась по левому берегу Уды вверх по течению. Не прошло и часа, как на правом берегу Уды, в западной стороне невысокого плато, с обрывом высокого берега на южной стороне, в едином строю ждали противника воины Чингисхана, настроенные на подготовленное нападение, которое уже преимущество. К ним же, на левый низкий берег Уды, где сплошь кусты ивняка, переправлялся гонец.
— Ты знаешь эти горы? – спросил полушёпотом Жаргалтэ у старого воина, который находился рядом, указывая на две невысокие горы вдали на север от реки, скорее открытые сопки, покрытых деревьями на вершинах.
— Да. Ближняя гора – Саган-хада, та дальняя – Дяндяжан-хада. – отвечал заворожено тихо старый воин, волнение которого по мере приближения к этим местам лишь возрастало.
— Родные горы?
— Да.
— Скажи про местность.
— Строй стоит в местности Эрхирик. Чуть дальше, у подножий обеих гор долина Дабата. Там пасли скот мои родители, которых я рано потерял.
— Ты как Баяр-Туяа. Ты знаешь его?
— Знал родителей.
— Он тоже из этой долины?
— Нет. Его родители пасли восточнее.
— Но вот вступим в бой, дрогнет рука?
— Дрогнет.
— Почему?
— Я первым делом сделаю то, что найду стрелу хоринского воина. Да пусть сразит насквозь она меня, а то будет ныть невыносимой раной до самой смерти.
— Ты заранее предрёк поражение им.
— Под Вечным Синим Небом не устоит ни одно войско перед силой Чингисхана. И потому моё сердце изливается кровью.
— Да. Неважный дух у тебя перед боем.
— Вели казнить меня. Я не выдержу этого.
— Зачем? И я бы не смог против унгират. О, мой поклон и благодарность Вечному Небу – они воины хана ханов.
— И они будут воинами Чингисхана… – указал старый воин в сторону востока, где уже образовывалась чёрная точка, которой и не было раньше, увеличиваясь и увеличиваясь размером.
Тем временем послание гонца, только что передавшего прямо на берегу тысячнику, затем от него приказом пронеслось по рядам, содержание которого изложил перед строем сотни Бату-Мунк. Суть его состояла в том, что они являются резервом, и в случае перевеса победы в сторону воинов племени хори, они переправятся на правый берег. Как раз по течению они выйдут на низком берегу западнее плато, и потому они останутся для противника незаметными.
Вдали это могло показаться чёрной взъерошенной тучей, стелющейся по земле, которая становилась всё больше и больше по мере приближения. С востока выступала конница лесного племени, в стройности уступающая коннице войск Чингисхана. Перемахнув через широкий ручей, впадающий в Уду, конница выскочила на плато, выстраиваясь спешно.
Жаргалтэ оглядел своих воинов. Горящие глаза выказывали совсем наглядно их стремление рвущейся души. «Эх, против вас же говорящие на одном языке.» — досадливо просквозила такая мысль. Взглянул на старого воина, чьё лицо побелело. Оглядел и отвернулся в ту сторону через реку на правый берег. Там похоже, скоро и начнётся движение.
От строя войск Джучи стремительно отделились вскачь передовые сотни, начиная легенду, что и дойдёт до потомков через толщу времён, через все восемь столетий.
За передовыми сотнями понеслись в стремительном крике «Урагшаа!» второй, третий, четвёртый ряды в строго интервальном порядке. Навстречу им раздалось такое же громогласное «Урагшаа!» конницы противника, говорящего на одном языке.
Первый ряд, что составили несколько сотен войск Джучи, десятки его, в едином движении с сотней, обрелись наизготовку. Сколько было их, вот этих стрельб? Но сегодня другое, совсем другое дело. Сегодня живые мишени, которые говорят с тобой на одном языке. О, Вечное Небо, когда образумятся сыны твои?
Поймана своя устойчивость. Воин – лук – монгольский конь в один момент одна суть. И спуск тетивы. Кровавый миг.
Противник не видел никогда такой маневренности, таких разворотов, изворотов множества коней и всадников в едином порыве как единый организм. Повернулись первые ряды в обратную сторону. Второй ряд на рубеже. Третий наизготовку. Четвёртый на подходе. И опять разворот первого ряда на тот же кровавый миг. Вот такое начало битвы.
Заметно поредели ряды воинов хори, которые в яростном крике продолжали вперёд, на стрелы сложных луков маневренной конницы хана ханов. Этот Ардан, старый воин, понуро склонив голову, и не старался взглянуть на ту сторону реки, где и шло братоубийственное побоище. «Не придётся тебе на стрелу, не придётся…» — подумал весело Жаргалтэ, уж уверенный в том, что и не войдёт в бой резервная тысяча, тогда как души молодых воинов остервенело рвались туда, но молчали, не подав ни единого голоса, не дрогнув ни единым мускулом, затвердев как камни, что и кони уподобились им, – вот она дисциплина новой армии.
Остатки воинов, коней старались образоваться в строй, всё ещё в недоумении в том, что происходит, без прежней ярости, но с духом идти до конца и как один сложить головы на берегу родной реки, но не сдаться. Возникло или нет уважение от воинов организованной армии, когда они строем единым застыли от взмаха флажков от каждого сотника, до которых и донесли гонцы послание от ставки, придающих в исполнение приказа следующего толка. И расступились. И выехал перед едва организовавшимся строем, по большей части от голов разгорячённых в бою и сердец, в котором удивление и растерянность смешались с беспомощностью перед невиданной силой и самим искусством ведения битвы, один воин, но скорее, он и был большим военачальником, может, и самым главным. И узнали его на том берегу. То был Джучи.
— Сыны хори. Вы встали против силы непреодолимой на всём пространстве на юг, на север, на восток, на запад под Вечным Синим Небом. И знаете ли вы, что у хана ханов, моего отца Чингисхана, по линии его матери Оэлун, как и у меня, его старшего сына, и моих братьев, течёт и кровь единого нашего предка Хорилардая. – говорил едва ли криком, называя славное имя батора, некогда взлетевшего и над берегами Уды.
Застыл едва организованный строй хори. Перед ними старший сын Чингисхана.
— От вас пойдут статные юноши и прекрасные девушки на радость своим матерям и отцам. Не погубите не рождённую жизнь. Возвратитесь домой к отцам своим, матерям своим… – говорил едва ли криком, говоря о том, ради чего и вышли они, и уже сложили многие головы на правом берегу родной реки, тогда как воины той стороны, которые пришли из степей и показали невиданное искусство, и не потеряли никого.
«Монгол не должен иметь слугой или рабом монгола» – Джасак Чингисхана.
Повернулся строй воинов хори, в котором и не было понурости, одно лишь торжество достоинства, и неспешно стало отдаляться от единого строя самого организованной войска на всём свете под куполом Вечного Неба, на котором в этот миг и нет облачка, и потому отливает оно глубоко необъятной синевой. Потому и распалилось солнце и обдало зноем.
— Смотри… – сказал тихо Жаргалтэ старому воину, указав на ту сторону реки, куда и были обращены все взоры резервной тысячи.
Строй воинов хори направился сначала на северо-восток через долину Дабата в сторону густого равнинного леса шибирь, затем перемахнул через широкий родник горхон, исчез за ним, а затем появился у самого подножия горы Дяндяжан-хада, всё также направляясь теперь строго на восток.
Жаргалтэ не знает, что в этом строю находится тот самый Эрдени, друг детства Баяр-Туяа. Не знает, что встретятся они на другой войне, но на одной стороне, там, далеко на западе, на территории империи Хорезма, о существовании которой он, как и все, включая и хана ханов, в этот день и знать, не знает. Не взлетит мысль над временем и над пространством, где и витает воинственный дух. Да и не дано.
«Они уже монголы…» – тихо прошептал Ардан, старый воин войска хана ханов.
Потом, по истечении времени, Джучи будет, договариваясь, брать без боя города и крепости империи Поднебесной династии Цзинь на востоке, империи Хорезма от Инда до Каспия на западе.
Баргуджин-Тукум вошёл в состав зарождающейся монгольской империи, которая при внуках, правнуках Чингисхана займёт 4/5 всей Евразии, за пределами которой останется Западная Европа, арктические берега, и берега южных оконечностей, и острова Индонезии, куда и не впустила тропическая жара.
********************************************************
Он был в отдалении от всех, тогда как воины его позади лишь наблюдали, как он, воздев руки, будто всматривался вдаль глубин просторов Вечного Синего Неба. Он шептал, тогда, как мужские слёзы прокатились скупо по щеке: «Бабушка Оэлун. Я старался, как мог, старался не пролить крови у берегов реки наших предков. Да простит меня Мункэ Куке Тенгри, и потому молю о том, чтобы никогда и не окропилась кровью земля эта…»
Его время – время великого сотрясателя вселенной. И потому он, как и все, никогда не узнает, что совсем в другом, намного нижнем истечении реки-времени, соизмерённой семью столетиями с небольшим, уйдут сыны Баргуджин-Тукума на войну несоизмеримо великую, что и будет далеко от этих мест на далёкой стороне, куда и заходит солнце. Уйдут, чтобы вернуться победителями. Но и многие останутся там навсегда, сложив головы за эти степи, за эти горы, за долины, за берега родной реки.
11 …
Что такое мем?
У нас есть замечательный канал в , посвященный мемам. Если говорить просто, то мем - это те самые картинки с подписями, которые вы видите в постах или комментариях в социальных сетях и на имиджбордах. На самом деле, мемами могут быть не только изображения, но и фразы, видео и тому подобный контент, но картинки наиболее распространены.
Распространение мемов очень сильно связано с неким общественным запросом, потому что главная социальная роль мема — это работать таким социальным клеем, работать как некая система опознавания своих.