7

Стол был накрыт, прежде всего, для меня. Такое чувство, что я гость по стечению обстоятельств, случайный гость, потому,   наверное, подходил под такое выражение как непрошенный гость, оказался почему-то для них всё-таки желанным гостем, не покидало меня. Но много ли гостей бывало до меня? Ведь по большому счёту пожилые супруги, только что отъехавшие отсюда, для гостей не годились потому, как они были скорее клиентами, не навестившими их, а приехавшие по своему делу, такому важному именно для них.

Горячий, душистый, зелёный чай с молоком придал бодрость. Домашняя сметана, а они, как и все деревенские, держали кое-какую скотину, была так густа, что в ней прямо-таки стояла ложка. Свежий творог, домашнее масло, выработанное маслобойкой, сушёная пенка, вкус которой всегда нравился мне особенно в праздничные дни сагаалгана, Нового года по лунному календарю, всенародному, популярному среди народов исповедующих буддизм. С печки только что сняли дымящуюся кастрюлю, откуда исходил изумительный запах, такой волшебный аромат, от которого у меня возобновилось головокружение, но совсем другого толка. Я был весь в предвкушении, которое люди наших краёв испытывают всегда, даже если приходится вкушать это каждый день. Через минуту другую дочь хозяйки торжественно выставила на стол огромную, объёмистую тарелку, в которой красовались они, непревзойдённые короли бурятской кухни. Бууза. Такое фаршированное мясо с луком или чесноком, обвёрнутое в слой теста, содержащее определённую дозу воды, что превращалось во время приготовления в горячий жирный сок, истинное сокровище для гурмана. Конечно, не только сок, но всё блюдо, и сам процесс поедания его, когда бууза берут только руками, превращались в настоящий ритуал королевского церемониала.  Горячий пар исходил от них, когда мы принялись за них.

закончится, понимал, что будет беседа, представляющая волнующий интерес, прежде всего для меня, ибо нараставшее любопытство моё не было до конца утолено. Так и накопились у меня вопросы. Один из них, представлявший интерес не только для меня одного, но, наверное, и нас  студентов, задал в первую очередь, хотя немного волнуясь корректности его:

— Студенты как-то спрашивали про ваш дом у местных. Просто как-то необычно, что стоит он как-то в стороне от всей деревни. Я не спрашивал, но спрашиваю у вас. Может, мне не стоило спрашивать про это?

Мать и дочь переглянулись между собой. Но не мать, а дочь кивнула как бы в знак согласия. Хозяйка, немного выдержав паузу, без   всякой магически завораживающей интонации, что так околдовывало, бросало в объятия всепоглощающей мистики, а просто, неспешно, как бы в тоне доверительной беседы, стала выдавать ответ:

— Я знаю, что ты не спрашивал у местных жителей про нас, не был с ними такого же мнения, как и они, хотя многие студенты   доверились разным сплетням про нас.

Начало её ответа уже вводило меня в состояние лёгкого шока вперемешку с бескрайним удивлением. Но ведь так и было. Я не бегал там, не спрашивал, не проявлял такое нездоровое любопытство, как некоторые ребята, не был во власти всяких сплетен касательно странного дома и их обитателей, как многие парни и девушки нашей группы, доверившиеся, поддавшиеся информации местных жителей. А она, информация эта, была порой, как понимал я сейчас очень верно, из области неуемного воображения, фантазии и просто низкой культуры. Хозяйка, вероятно прочитав на лице моём так ясно отразившуюся реакцию на вот такую новость, на такую прелюдию к своему рассказу, продолжила в том же тоне доверительной беседы:

— Наверное, стоит рассказать тебе всю нашу историю издалека, с той поры как муж мой, отец нашей дочери был ещё мальчиком, примерно в возрасте семи лет. Тридцатые годы. Отец моего мужа, дедушка нашей дочери был, в общем-то, крепким середняком. Батраков не нанимал, как во многих крепких хозяйствах, обходился везде сам. Так и шла бы его спокойная жизнь. Но тут началась коллективизация. Всех насильно загоняли в колхоз. В первую очередь взялись за самых богатых, прозванных кулаками, уж потом взялись и за середняков потому, как они никогда не проявляли особой политической активности. Были так, сами по себе, лишь бы не трогали их. Но их тронули, да ещё как. Дошло это дело и до моего свёкра. А он возьми да и скажи то, что думал председателю колхоза. В, общем-то, не намекнул даже, а прямо и сказал о том, что он, этот председатель был раньше никем, крепкое хозяйство не смог сколотить, сильно не разбирается в этом разведении скота, мол, за какие же заслуги он так, вдруг стал председателем колхоза. Не стал он говорить про то, что он, новоявленный председатель уж шибко кланяется перед районным руководством, чуть ли не лижет их подошву. Не стал он говорить про то, что вот этот председатель и стал-то коммунистом, что вовремя выгадал, пронюхал сложившуюся ситуацию. Скажи вот так, то уж точно посадили бы его и очень надолго. И хорошо, что говорил он про всё это при людях. Всё-таки были свидетели данного разговора. Но скорее по наивности своей он не просчитал ответный ход председателя. Он сделал крепкую подставу, и притом оклеветал преднамеренно. Конечно, одному, может быть, такое провернуть трудно. Он нашёл помощника в лице своего родственника. В общем, дедушку моей дочери обвинили в конокрадстве. Приехал следователь из района. Он действительно оказался высоким профессионалом, отличным знатоком, сыщиком. Дело это лопнуло как мыльный пузырь, и всё же не было доведено до конца. Истинного конокрада так и не нашли. Но то, что отец моего мужа не виновен, он доказал сполна. Спустя некоторое время его всё же сослали, но не за это дело, а за то, что он был в данное время крепким хозяйственником. Но ведь дело о конокрадстве было заведено когда-то и стало к тому же достоянием широкой огласки, не без помощи, конечно, того председателя и его родственника, сыграло свою роль, в том, что вот шлейф якобы конокрадства так и тянется до сих пор. А народ-то в те времена был по большей части тёмный, необразованный. Да что там говорить, если сейчас, когда все умеют читать, писать, имеют грамотность, читают газеты, слушают радио, смотрят телевизор, знают, что творится в мире, всё же продолжают находиться под властью всяких сплетен. Иногда складывается впечатление, что это нравится им, вот так чесать языки. И такое не только в нашей деревне, оно везде, потому что сущность человеческая, по большей части своей, подвержена любопытству таким проявлениям жизни, такого рода обстоятельствам, вот таким сплетням разного пошиба.

Так вот в чём дело было. И как-то становилось стыдно мне за наших некоторых ребят, вот так поддавшихся непроверенным фактам, а то и просто сплетням. Вот тебе и студенты, получающие высшее образование, что так ценится особенно в деревне, где каждый студент   как носитель чего-то такого высокого, просветлённого, а само высшее образование как идеал, как постамент к памятнику в биографии данного обладателя. Может, хозяйка дома намеренно сделала некоторую паузу, чтобы я переварил внутренне всё это. И понимал я, что она ещё не всё рассказала мне, понимал, что много важного ещё впереди.

— Мне в моей деревне приходилось слышать от стариков, но в основном от бабушек, что-то такое про коллективизацию. Не знаю точно, но, наверное, такое кое-где и могло быть. Ну а дальше как было? – не только спрашивал я, проявлявший сейчас немалый интерес ко   всему этому, но как бы подталкивал очередным вопросом дальнейший ход рассказа, хотя он получил бы своё продолжение и без этого.

— Да, такого нет в учебниках истории, не пишут про такое в газетах, не показывают по телевизору. Про это можно услышать от  дедушек и бабушек, да и то не всегда. Но настанет время и будет это в учебниках, и будут писать, во всю писать про это в печати                       и показывать по телевизору. Почему так утверждаю. Не могу сказать точно, но я видела сон. Будет время, и будут много ругать и то время, и это время, в котором мы сейчас живём. Но что думаю я про это, могу сказать тебе сейчас. Не всё так просто. В учебниках,    в газетах, по телевизору постоянно пишут, показывают, чтобы знали мы всегда, чтобы помнили всегда, что именно наша страна самой первой в истории человечества встала, на  другой, более лучший путь развития, чем все остальные, на путь социализма, на путь построения коммунизма. Во всём этом даже выпячивается такая гордость оттого, что сделали такой выбор мы первыми на всей планете. Хотя, настанет время и забудут об этом, потому что это всё подвергнется сильной критике, но жестокой обструкции. И кинутся шельмовать этот период истории кому не лень. Ну, а я скажу, что выбирала страна наша, может не по экономике, но по идеологии, в общем-то, неплохой, в чём-то правильный путь. Почему не получилось, а я говорю, что не получится из этого пути ничего, и страна наша свернёт с неё, а говорю я это сейчас, может, вспомнишь потом, когда настанут такие времена вот этот наш разговор, вот эти мои слова. А не получится потому, что человек сущностью своей ещё не дорос, не созрел  до этого, до общества коммунизма. Многие века потребуется для этого, но не только. Человек должен быть другим, должен ступить на другую ступень, более высшую ступень эволюционного развития. Будет это, будет, но в далёком будущем. Дети, внуки вашего поколения не увидят ту эволюционную ступень, не будут людьми того общества. Это будет ещё за горизонтом их периода жизни. Совсем не скоро. А то при Никите Сергеевиче Хрущёве уже успели объявить 1980 год, годом начала построения коммунизма. Мне довелось как-то смотреть учебник четвёртого класса хрущёвского периода. Мой племянник учился по тому учебнику. Там чёрным по белому было написано, что будут ездить бесплатно на общественном транспорте именно в том году. Всё это было проиллюстрировано такими оптимистичными рисунками. Но вот прошло три года с этой намеченной даты, а никакого бесплатного общественного транспорта, а тем более построения коммунизма и поныне нет. Видимо при Леониде Ильиче поняли про такую бесперспективность, потому что вышел другой учебник, который мне тоже довелось смотреть, но уже у другого племянника, где уже не было тех оптимистических рисунков и обещания про бесплатный транспорт, а построение коммунизма отодвинули на неопределённый срок. Так выгоднее, всё перевалить на потомков. Кстати и ты, и моя дочь учились вот по этому учебнику. Быть может, будет что-то подобное у далёких потомков, но не в этом веке, и не в будущем. Человеческие пороки: ненависть, зависть, склонность к низменным поступкам, к преступлениям всякого рода ещё долго будут неизменными спутниками человека, его сущности. Не человеку нынешней ступени эволюции достигнуть того уровня, о чём мечтали, утопически мечтали  сам зачинатель Томас Мор, позднее Томмазо Кампанелла, и ещё позднее видные марксисты, но не все коммунисты. Я вообще не допускаю такой мысли, что председатель колхоза, так подставивший моего свёкра,  так уж мечтал о коммунизме, об обществе тотальной справедливости. Он вовремя в нужное время оказался в нужном месте. Все привилегии, положенные партийным функционерам, сам статус достались ему. Таких по всей стране было хоть пруд пруди. Какая там философия Маркса, Энгельса, Ленина. Материальное благополучие было движущей их силой. При любом социальном строе, при любом режиме находятся люди, которыми и движет вот это, в общем-то, нормальное для человека данной эволюционной ступени свойство проживания. Всё же общество нынешнее как-то, хорошо ли, плохо ли получается,  старается ни шатко, ни валко, но идти по этому пути достижения тотальной справедливости. Только хватит ли моральной силы на это? Мне кажется, что человеку современной психологической формации, современной эволюционной ступени не суждено подняться до общества, до мироустройства тотальной справедливости. Нам предстоит увидеть много несправедливости, ненависти, а то и зависти, и всех тех низменных проявлений человеческой сущности, которые выплывут на поверхность, ничуть не стесняясь, даже нагло по своему проявлению. Этому суждено быть, но ничего такого уж к
онкретно страшного с каждым из нас не случится, и мы будем спокойно жить посреди всего этого. А как хотелось бы мне посмотреть на людей высшей эволюционной ступени. И как жаль, что не доведётся такое моей дочери, хотя, я не хочу выглядеть хвастливой, но она подошла близко к этой ступени.

Никогда не приходилось слышать мне такие мысли вслух, тем более учитывая то время, что стояло во дворе, на улице, в целом по стране, конечно, не имелась в виду какая-либо смена года, а именно сама политическая ситуация. Я был обескуражен полностью.  И какой-то неведомый страх прокатился изнутри, всколыхнув сердце, дав обильную пищу мозгу. Всё это надо было как-то переварить своим студенческим разумом. Но не ускользнуло от меня и одно выражение, которое показалось мне не менее важным, чем все предшествующие мысли, такой исторический экскурс, и такой взгляд на будущее. Она завершила свои суждения тем, что предположила без всяких сомнений о том, что дочь её подошла близко к высшей эволюционной ступени, на которую взойдёт человек далёкого, совершенно далёкого будущего.

Воцарилась тишина. Невольно взгляд мой устремился на неё. Она всё так же сидела неподвижно и смотрела перед собой. Ресницы  её слегка приспущены, что не видно глаз, нахмурен лоб. Она думала сейчас над тем, что сказала её мать. Сомнений в этом не возникало.  Не знал я её раздумий по поводу этого, но я смотрел на неё, быть может, оценивающе, но с долей удивления, к которому примешивалось и сомнение. Память же моя воспроизвела сразу ту первую встречу, когда я одиноко прогуливался недалеко от шибири. Она определила сразу мои грустные глаза, мою тоску. Может быть, это было ярко изображено на моём лице? Но первый опавший лист? Её иносказательное выражение?

Невозможно было определить это сразу. Как проблеск, как неуловимый миг, но просветления, как тихая рябь на тонкой поверхности спокойной воды, но предвестница бури, так и в сердце, в душе, всколыхнувшейся от соприкосновения с тайной. И было это оттого, что  взгляд её устремился на меня, и будто спрашивал, или же искал совет, соучастие, доверительность. И не забыть мне блеск этих глаз, тот свет от них, как отражение души неведомой, невообразимой, необыкновенной, но прекрасной. Не могло моё сердце остаться в стороне, в каком-то благодушии. Эти слова матери её, но особенно этот взгляд дочери давали повод волнению, смятению и неизвестно ещё чему, идущему изнутри.

Мысли её, облачённые в формулы, слова, как-то, может, не вязались с девушкой её возраста, только окончившей школу, но именно   с ней они находили само выражение гармонии, ибо они были её мысли, рождённые в разуме её, в душе её. И невольно сравнил я её с девушками нашей группы. Они – студентки вуза, получали высшее образование, но уступали ей, не то, что во многом, может, во всём. Они учились, но не меньше заинтересованности в знаниях, преобладали в них и другие увлечения, в общем-то, присущие им в таком возрасте. Косметика, мода, дискотека, желание нравиться лицам противоположного пола, кокетство, девичья мечта быть любимой и счастливой. И это не удивительно, это нормально, это в порядке вещей, это жизненно. «Не красится ни черта, никакой косметики, а красавица». – пришёл мне на ум вот это замечание того пожилого мужчины. Но ведь она, несмотря на скромность или отсутствие таких необходимых внешних атрибутов каждой девушки в виде косметики или модной одежды, в философском познании сути бытия давала фору так же и парням нашей группы, включая меня, что было как-то немного мне не по себе, от такого невольного признания. Но то было, что заставляло меня согласиться с этим, смирить свою гордыню. А мысли, о которых я раньше и не догадывался, которые никогда не могли бы возникнуть у меня, всё зарождались, поступали, возможно, из тех самых глубин души, или же непознанных недр подсознания, как бьющий ключ чистой воды из недр подземелья. Мудрость и высшее образование не одно и то же. Многие старики, старушки, родившиеся в начале двадцатого века, в силу своего времени не успевшие, не имевшие возможности овладеть не то, что образованием, но просто грамотностью, обладали мудростью недостижимой и для образованных людей. Но сколько же их, гениев, не имевших высшего образования, но достигших вершин мудрости? В арсенале истории множество таких примеров: Сидхартха Гаутама Будда, Конфуций, Лао-Цзы, многие античные философы и математики, Уильям Шекспир, Басё, Винсент Ван Гог, Максим Горький….  Так что не всегда высшее образование становилось каким-либо гарантом мудрости.

Никогда не возникли бы у меня такие мысли, но они зарождались потому, как я пребывал сейчас в пределах её взгляда. Сомнений    в том, что она, и это, скорее всего так, взошла на более высокую ступень эволюционного развития, у меня не возникало, да и не могло возникнуть. Они, такие люди, могли вполне быть, жить, появляться, проявляться в истории человечества. Они и сейчас вокруг нас. За ними будущее, если человечество избежит какого-либо апокалипсиса. Но ведь не только дочь её, она сама на этой ступени. И в этом сомнений тоже нет.

— Я чувствовала всегда это. Твои мысли. Но слышу их  твоими словами в первый раз. Но почему? Я считаю себя такой же, как все. – говорила дочь её, и в голосе её не было какого-либо эмоционального всплеска, даже тихой ряби на поверхности спокойной воды, а мерное течение равнинной реки, мерный звук, что может отзываться, исходить от самой мудрости, рождённой ли, данной ли свыше, но так и бурлившей в разуме её, в душе её.

Не надо было иметь особую чувствительность, какую-либо прозорливость третьего глаза, чтобы понять искренность её, о том, что мать её впервые говорила это вслух. И мать её отвечала, вносила ясность такому предположению:

— Я многим владею. И отец твой тоже многим владел. Ты знаешь, но вот молодой человек не знает. Ты родилась от нас. Твой   родственник по отцовской линии был лама. Он старый тогда был. Его репрессировали в тридцатых. Тогда многие священнослужители пострадали. Незадолго до смерти ему довелось как-то побывать у нас, и вот тогда он увидел тебя. Тебе было около года. Ты только начинала ходить. Он взглянул на тебя внимательно, прежде всего, в глаза твои. Смотрел он долго, а ты отвечала этим же. Глаза его при этом были какие-то пронзительные, жгучие, и, знаешь, какие-то очень глубинные. И стало мне тревожно на душе, и я поделилась этим с твоим отцом, а он в ответ лишь успокоил меня. Я с твоим отцом познакомилась поздно, ты знаешь это, а вот наш гость не знает этого. Нам тогда было уже за тридцать. Наша дочь была поздним и, как оказалось, единственным ребёнком. Я уже тогда умела кое-что, и отец умел тоже кое-что. Но лама был намного, много порядков, выше нас в понимании, постижении этого пути, в просветлении своём, и мы знали это, и мы понимали тогда, что он в глазах твоих, в тебе самой ищет ответ. Потом он отвернулся, сомкнув веки, призадумался. Он вникал в видения свои, идущие изнутри. Единицам, лишь избранным, подвластно видение будущего. После он и изрёк эти слова: «У вашей дочери особенная аура. Такая может исходить от человека, владеющего особой, острой энергией посыла, приёма. Она не знает многих слов, но я разговаривал с ней равно как с взрослым человеком. Мне никогда не доводилось видеть годовалого ребёнка, способного мысленно рассуждать вот так». Он тогда переночевал у нас. Лёг спать рядом с тобой, при этом взяв твою ручонку в свою ладонь. Утром он говорил про свой сон, описывал тебя, как будешь выглядеть ты в  взрослые годы, в разные периоды жизни. И жизнь он предрёк тебе долгую. Мы с отцом всегда присматривались к твоей внешности, ища в ней те предсказания. И что интересно, они сбывались. И сейчас, в нынешнем возрасте, внешность твоя подробно подходит    под его описание. Я мать, и потому помню всё. Удивляюсь ли я его вещему сну? Не знаю, скорее нет. Такой сон и мог посетить просветлённого. Но главное в том, что он говорил о твоём внутреннем мире, о возможностях твоей внутренней силы.

Не только мне, впервые в жизни своей ступившему за порог этого дома, но и ей, дочери слова, воспоминания её стали откровением. А мать её тем временем подложила в печь остатки дров, и только треск сухих поленьев нарушал теперь саму тишину, наступившую сразу,  резко после её откровений. И мы ждали продолжения. Тут уж и не надо было быть каким-то провидцем, чтобы знать, что продолжение следует. И оно не заставило себя ждать. Мать её, управившись с печью, продолжала дальше:

— Старый лама говорил тогда, что будет у тебя особенное чувственное восприятие мира. Перед тобой будут открываться двери,  ведущие из одной реальности в другую. Он говорил, что по мере движения твоей жизни по этому пути нашего бытия, будет всё более утончаться восприятие, посыл и приём в эфире нашего мира, всё более совершенствоваться твои сверхъестественные возможности. Он говорил, что пойдёшь ты дальше нас, своих родителей. Что же касается меня на данный миг жизни, то я хотя и иду по этому пути,   но не настолько продвинусь вдаль и вглубь, как моя дочь.

Она говорила, и слова её проникали самых глубин души, воздавая возможность осознания, осмысления. Во время этих откровений  я нет, нет, да и поглядывал на неё, сосредоточенную, внимающую всем словам матери. Ничто, ни одно слово, ни одно утверждение    не вызывало сомнений в том, что она близка, а, может, даже стоит на более высокой ступени. И сейчас, в данный миг так и окутал её покров необыкновенности. Хотя, казалось бы на первый взгляд, лишь присутствие, преобладание во внешности признаков земной девушки, да что там преобладание, когда вся сама как все, каких миллионы и миллионы. Но недаром тот пожилой мужчина отмечал её красоту. Она в минуты эти находила своё полное подтверждение, отражалась при свете всё же тусклой лампочки на кухне, придававшем откровениям её матери такой магический оттенок, задумчивостью нахмуренных бровей, в собранности, в таком полном внимании. Во всём присутствовала отчётливо гармония красоты самой внешности её и выраженной светлости её внутренней души. А хозяйка дома, всё тем же голосом, как бы монотонного, но завораживающего тона, продолжала свои откровения:

— Старый лама говорил, что дочь наша пойдёт дальше нас, и я смотрю на неё и понимаю, что был он прав в своём предположении, в своём предсказании. Ты лишь только в начале пути. Я наделена таким даром неординарного воздействия на ауру, и отец твой был так же наделён, но всё же не в той степени, что ожидает тебя. А я это чувствую, чувствую материнским чутьём. Если же говорить обо мне, то не только владею я даром целительства, но и совсем другим, противоположным. Но разум мой, душа моя всегда ставят преграду и не дают вырваться наружу вот этой силе разрушения. Я, как человек, всей сущностью своей за добро в этом мире. Но всё же я далеко не та, которую можно было бы наречь человеком новой эволюционной ступени. Вот у них-то, у людей новой формации, которые будут в физиологическом и духовном плане отличаться от нынешних людей, так зависимых от обыденных человеческих слабостей, вполне возможно вот это осуществление мечты Томаса Мора и Томазо Компанеллы. А сейчас человек не дорос до этого. Я думаю, во всяком случае, приобретение путём эволюционного развития новых сверхъестественных, чувственных сил, уничтожит такое подлое качество как чёрная зависть, порождаемая от состояния сознания ущербности, низости своего существования, да и ещё много отчего, от которой-то и происходят многие беды с самим  человеком. Богатому в душе и сильному  в сверхъестественных проявлениях чуждо, совсем чуждо такое низменное чувство. Я так думаю.

— А обладатели чёрной магии? – спросил я с некоторым сомнением, но всё же находясь под впечатлением её откровений и потому   не упускавший всю нить рассуждения.

— Обладатели чёрной магии не могут похвастаться богатством души, а я это подчёркивала в первую очередь. И знаешь, наука пока  не увидела, потому, что у неё пока нет той силы, чтобы увидеть, но люди издавна, особенно очень продвинутые в этом люди, в глубинах сознания  своего, но скорее интуиции, чувствовали нечто и некто высшее вон там, в небе, в космосе. Всё в Мире, всё в Природе упорядочено. Планеты миллиарды лет в строгом порядке по своей орбите вращаются вокруг Солнца. Электроны имеют свои упорядоченные орбиты вокруг ядра. Только в душах человеческих нет того порядка мира Вселенной, мира Природы. И разум, действительный венец вечно динамичной Природы не у всех, далеко не у всех вошёл в истинную гармонию с душой, образуя тем самым духовное богатство, которое, я и подчёркиваю в первую очередь. Сверхъестественные чувственные проявления и богатство души вот то непременное условие для человека новой эволюционной ступени.

Мы все трое молчали, и лишь только треск сухих поленьев в печи нарушал тишину раздумий. За этот вечер я узнавал, постигал такое, что не могли дать за целую лекцию, за серию лекций некоторые самовлюблённые, напыщенные местом своим, статусом своим,   высокомерные преподаватели, доценты, а то и профессора. Конечно не все, не все, но обязательно в любом вузе найдётся вот такая определённая каста преподавателей, у которых помимо знаний, высшего образования богатством души и не пахнет, потому как нет его в их духовном арсенале. Невольно я поймал себя на мысли в том, что думаю я, рассуждаю я как и хозяйка дома. Может, вот так подействовали на меня, на разум мой её суждения. Из скромности своей, относительно к собственной персоне, она говорила, что дочь её ближе всего к новой, более высокой ступени эволюционного развития. Но истина открывалась мне в данный миг такой, что я понимал отлично, осознавал отлично, что она, хозяйка странного дома, уже и стоит на этой эволюционной ступени. И дочь её стоит на этой ступени, в чём я сейчас так же ни на йоту не сомневался.

— Как ты говоришь, что тебя ваши не потеряли. Тогда, я думаю, переночуешь у нас. До утра полностью восстановишься и будешь таким, каким был до падения с коня. – так говорила хозяйка дома, в голосе которой уже не звучал тон завораживающей, гипнотизирующей монотонности, а нотки сострадания, заботы, присущие всем матерям.

— Я проведу тебя. – подхватила в этом решении матери её дочь.

Я вышел из кухни, сопровождаемый ею, проследовал через весь зал в спальню. Но и здесь мы следовали дальше. Перед нами представала сейчас в ореоле особой значимости вот эта таинственная дверь.