8

Не было осени и поныне. Да и не было того, что мы воспринимаем под нашим сибирским климатом. То можно было бы назвать  состоянием дня, а скорее наступления вечера субтропического, а может точнее тропического, вечера. Почему вечера, да потому,    что там, на западе, уходило вдаль, за чёрно-синюю гладь багровое солнце. Стоило оглянуться, взять себя в руки в момент такого непредвиденного изумления граничащего с шоком. И бросилось в глаза, в само поле обозрения сразу отчётливо и вызывающе, то ли дерево, то ли растение, столь напоминающее лиану. Крупные тёмно-зелёные листья этого дерева, этой лианы поражали своими размерами. Перистолистые, кое-где будто продырявленные, доходили они в диаметре чуть ли не до полуметра. С роду не приходилось мне обозревать такое чудное растение, тем более стоять рядом и вдыхать его неведомый запах, исторгающий, казалось, сам дух тропического леса.

Придя немного в себя от такой резкой смены бытия, чувственной реальности и от чар этого диковинного растения, я продолжил  обозрение всего того, что так обрушилось на меня неожиданно и быстро, окутав мигом в высший экстаз изумления. Но и при более,  как казалось мне, спокойном эмоциональном проявлении картина окружающего продолжала так же удивлять и радовать. То были цветы невообразимо ярких окрасок и их оттенков. Неужели это райский сад? Но ландшафт необыкновенного края точно. И всё вокруг навело впечатление, по ощущениям моим, помимо сознания, нахлынувшее потоком изнутри, в таком немом ожидании, предвкушении ещё чего-либо, способного удивить, опять же ввергнуть в исступлённое изумление. И оно не заставило себя ждать.

Шелест тихого ветра, несущего свежесть и прохладу, мерный прибой спокойных волн то ли моря, то ли океана, за ровный горизонт  которого собиралось на покой багровое солнце. И нежные переливы приятных мелодий невидимых птиц, где-то там, в листве диковинной лианы, над этими цветами, которых нет, не может быть в наших широтах. Но что же это? Реальность или наваждение утомлённого сознания? Но таков ли я в этот миг, ощущающий бурный прилив неожиданных сил?

Вот так внезапно моё субъективное видение окружающего обретало, наконец, черты реальности, черты истинного бытия. И  несмотря на это, при более трезвом, приземлённом обозрении вся эта обстановка довольно таки большой комнаты за таинственной дверью была удивительной, комфортной и красивой по своему дизайну одновременно. Багровое солнце оказалось светильником, освещающий этаким закатом чёрно-синие волны то ли моря, то ли океана, изображённые неизвестным художником на этой западной стене. И это диковинное дерево, напоминающее чем-то лиану, при пристальном взгляде было лишь комнатное растение, корнями вросшее в большой горшок. И цветы ярких окрасок так же имели более приземленное происхождение, на что указывали такие же горшки, но меньшего, гораздо меньшего размера. И это удивительное пение невидимых птиц исходило от магнитофона, нашедшего свой укромный приют возле самой таинственной двери, и которого включила неожиданно и незаметно моя попутчица по этому,     можно сказать, особенному, автономному миру странного дома.

Когда совсем рассеялись чары первого впечатления, то внимание моё обратилось помимо воли моей именно туда.

То было священное место, встречающееся в каждой юрте, в каждом доме монгола, бурята, калмыка, тувинца, тибетца, цейлонца, представителя каждого народа, исповедующего буддизм-ламаизм тибетского направления. Ему отводилось самоё почётное место,  почётный угол в каждом доме, обозримый сразу с входа. В этом же странном доме, от названия, данного местными жителями, я так и не мог отвыкнуть, это священное место находилось в этой комнате за таинственной дверью, в стороне от посторонних глаз. Почему? Я не спрашивал, но понимал я теперь, как дорога сердцу эта комната. Оно располагалось на северной стороне. Богато орнаментированный буддийский алтарь находился слева от таинственной двери, находящейся на северной стороне этой удивительной комнаты. В богатых узорах орнамента, исполненных в сугубо восточном стиле, преобладали витиеватые, узловатые символы – тумэн жаргал, как вечное счастье в этом незыблемом круге жизни и сил природы. Всего этого я не понимал. Потом, позже она, дочь хозяйки дома, объяснила мне эту суть самого орнамента. На невысоком престоле, у стены восседал неподвижно Будда. Перелив цветов жёлтого и чуть красного, как следствие света багрового солнца, отражался в бронзовой статуэтке. Он подчёркивал особенно выражение глубокого философского погружения Будды. По обе стороны статуэтки, в стеклянной оправе с резными деревянными рамочками, расположились две буддийские иконы в форме «танка». Пришедший с Тибета в Монголию, в Бурятию буддизм-ламаизм, проявив мудрость и толерантность, гармонично вобрал в себя и местные языческие верования. И потому не удивительно  было, что её мать, недавно занимавшаяся лечением, в какой-то мере связанной с шаманизмом, с таким почтением относилась к одной из мировых религий.

С правой стороны от Будды устремилось навстречу взгляду созерцающего изображение восьмирукого божества, повелителя  самой воли случая, провидения, охраняющего от нежданной, неожиданной смерти. Арьябала. Ладони двух рук скреплены в молитвенном жесте, тогда как остальные шесть рук выражают плавные, дугообразные движения вдоль тела. При пристальном созерцании они как бы приходили в такое замысловатой движение. В этом было истинное мастерство неизвестного буддийского художника, отобразившего божество в ореоле неземного бытия, в самом воплощении небожителя.

По другую, левую сторону от Будды расположилось изображение бога долголетия. И обратилось внимание на взгляд, полный  прилива философских раздумий. Аюша. Божество так же было объято ореолом неземного, ирреального бытия, сродни миру волшебства, обретшего свою образную плоть из-под кисти неизвестного художника.

Медный цилиндр «маниин – хурдэ» с высутпающим вверх круглым медным стержнем, заполненный одухотворённо молитвами и священными текстами являлся неизменным атрибутом такого священного места. «Зула» — такая свеча, которой служила вата,  намоченная в масле и помещённая в твёрдое масло, наполненное доверху в маленькой медной чашке, наподобие кубка, добавляла свету багрового солнца свой особенный колорит. И рядом же, в такой же медной чашке, валил замысловатыми изгибами дымок         от курящегося благовония. Аромат, запах невероятного благоухания пьянил голову, и душу наполнял торжественный прилив лишь лучших эмоциональных переживаний.

— Благотворные запахи благовонных трав саган шухэрта. Оно вобрало в себя, согласно строгой пропорции, силы тибетских и монгольских трав. Очистительный дым и запахи этого благовония подавляют в каждом злословие и ссоры, выгоняют скверное и нечистое, укрощают злобные помыслы. При окуривании жилища лишь благодетельная аура священной доброты и благородных помыслов окутает само пространство вокруг. – объясняла мне эта девушка, выросшая в этом странном доме, в этой удивительной комнате за таинственной дверью.

Знал я благотворное влияние травы, но вот такой подробности нет. Не знаю, как случилось это, по воле моей или нет, но движимый  каким-то внутренним посылом, преклонил колени и в глубоком поклоне вымолвил, приставив к груди ребром соединённые ладони обеих рук, вымолвил одну из молитв, произносимую на все случаи жизни: «Ум – Мане – Бадмехуум». Затем подошёл к буддийскому алтарю, в поклоне прикоснулся лбом конца алтаря, провернул стержень, и вращение цилиндра приумножило действие молитвы.

У стариков, у старшего поколения была неизменная традиция совершать такой молебен в каждом доме, будь то в гостях или же по делам. Но десятилетия строительства нового, как казалось правящей идеологии возведшей на трон научный, порой воинствующий атеизм, самого справедливого общества отучили у молодёжи такой церемониал, такую дань уважения священному месту. И я не был исключением, я был таким же типичным представителем молодёжи эпохи развитого социализма. Возможно, меня здесь никто не видел, но почему-то происходило это, не сказать спонтанно, а по воле неведомой мне самому, но внутренней культуры. Не видел, но скорее почувствовал я внутреннюю, не проявляемую внешне, радость этой девушки, хозяйки дома, от моего почтительного отношения к священному месту.

В комнате помимо всего экзотического находились диван и кровать. Мне же отвели диван.

— Может, побудешь рядом? Поговорим, просто так. – спрашивал я умоляюще, примостившись поудобнее на диване.

— Конечно, поговорим. – отвечала она, присаживаясь на стул неподалёку.

Говорить было о чём, и спрашивать было о чём. Никогда я не вёл с кем-нибудь такие разговоры, такие беседы, занятый вечно  учёбой, самой студенческой жизнью, атрибутами которой были частые походы в кино, весёлые вечеринки в студенческой общаге,  само собой танцы, как называли тогда современные дискотеки. И вот эта любовь ли, бурный роман ли с девушкой из такого советского аристократического круга, учившейся курсом младше. Я задавал ей вопросы, но, кажется, она их уже предопределяла, знала как бы заранее, в самом ещё зарождении, когда ещё оставалось время до его звукового воспроизведения.

— Прежде, чем поставить дом, мой отец считывал информационное поле земли, искал особенную геопатогенную зону, такой  особенный родник силы. Он нашёл и указал нам, строителям это место, как самое благоприятное для организма, для души, и оно находилось в стороне от всей деревни.

Она говорила, и я невольно обратил внимание на самого себя, на самочувствие. А оно становилось лучше, с каждым разом лучше,  в чём сомнений не было у меня. Был свой резон, была своя отметина территории, на котором располагался их дом. Но было и ещё что-то помимо всего этого, помимо её объяснений по поводу чего-либо. Понимал как-то я, что она предвосхищает иногда мои вопросы, будто читает мои мысли. Было ли в этом какое-либо чувство дискомфорта? Нет, я этого не всё-таки не ощущал потому, как одно вот общение уже доставляло мне радость. А она продолжала, то ли свои мысли, то ли отвечала на мои вопросы, всколыхнувшиеся в мозгу, но не вслух:

— Отец заболел неизлечимо вскоре после моего рождения. Мать старалась всеми своими силами, которыми владеет, поддерживать  в нём тонус жизни, и он тоже старался всеми его доступными средствами. Врачи говорили, что болезнь безнадёжна. Мои родители понимали, соглашались, потому что врачи были правы, потому что они точно определили диагноз, отлично видели внешнюю сторону болезни, знали материальную суть болезни, опирались на незыблемый фундамент медицинской науки, на устоявшуюся догму, которая, в общем-то, верна с логической, материалистической стороны, что преподавали им вузе. И потому родители мои пошли другим путём алогической, идеалистической стороны, которой наука, к сожалению, всегда пренебрегает. Но ведь человек никогда не знал много веков про электромагнитные волны, про радиоволны, что можно слушать, передавать на расстоянии, смотреть тот же телевизор.  Тем же Галилею, Ньютону, Ломоносову и другим великим показалось бы это в их времена сплошной фантастикой, воображением  не здравого смысла. Но эти волны же существуют материально, нашими чувствами неуловимы, но они есть. Мозг излучает, излучает часто через глаза, но не только. Наука как-то соглашается, может робко, но ещё думает по этому поводу. И душа излучает что-то неведомое. Но это фантастично для логистики, для здравого смысла, оно же необъяснимо для науки, а значит нематериально. Что там неведомое излучение души, когда сама душа для науки неуловима, а значит нематериальна. Для него человек, прежде всего, набор костей, мяса, прожилок, крови, извилин мозга, управляющих всем этим набором. Как и мир, лежащий чисто на плоскости обозрения в виде зелёной или пожухлой травы, чистого или нечистого ручья, морей и океанов, городов и деревень, самой планеты Земля, других планет, Солнца, других звёзд, галактик необъятного космоса, первого опавшего осеннего листа.

Вот оно, среднее образование на золотую медаль, которую ей так и не дали! Но что там образование, что там золотая медаль,  когда налицо само существование, сама энергия природной мудрости, проявления самой истинной сути её. И всё это в ней, девушке, одетой просто, не изобилующей косметикой, работающей дояркой на ферме, помогающей матери. И я, в недалёком будущем специалист с высшим образованием, чувствовал себя иногда не в своей тарелке, и это чувство, наверное, закрепилось бы во мне, став серьёзной закомплексованностью, но этого всё же не происходило. Да всё потому, что я общался с ней, именно с ней, у которой  не было и тени какого-либо повышенного самомнения, превосходства в чём-либо. Да, с ней рядом было мне легко, комфортно на душе. Какое истинное наслаждение, какая гармония беседы, какая высота общения! Да, такое бывает не всегда, и не со всеми. Никаких защитных преград, лишь сама свобода, лишь вольный ветер доверительности, и само восприятие искренности, беспрекословное, жаждущее. Когда же может такое быть? А она продолжала дальше историю своей семьи:

— Вопреки неутешительному диагнозу врачей отец продолжал жить. Не ложился в больницу, да и врачи сильно не настаивали на этом,  думая, что лучше, наверное, человеку умереть дома, в кругу семьи, чем чуждой атмосфере больничной палаты. А отец продолжал жить. Не удивлялись врачи, потому что не знали, потому что было много и других забот с другими больными. Мои родители оба действовали своим рецептом, оба помогали в этом. Но всё же знал отец такой исход, но оттягивал его для нас. И, наконец, он решил вернуться на малую родину, туда, откуда их когда-то изгнали. Он не собирался ходить на малой родине в согбенной позе провинившегося, сгибаться под гнётом предубеждений, ибо знал, и говорил нам, что вины его отца и его самого, как его сына нет. Он приехал гордым. А ещё говорил мой отец, что долгожители чаще всего не меняют своё место жительства, не уезжают куда-либо из малой родины, потому что они едят ягоды, фрукты своего края, а не плоды из экзотических краёв, хоть как бы не были они насыщены всевозможными витаминами. Для организма полезно, прежде всего, то, что окружает его с рождения, что окружает его родителей, что окружало его предков. И вода родного родника, и коренья родных трав, и климат, и воздух. И говорил он, что это всё, что есть на его малой родине, благотворно повлияет на меня по генетической памяти, по моей карме. А моя мама, его жена согласилась на переезд с большим желанием, потому что знала, что судьба её, аура её соединена с его судьбой, с его аурой, и потому всё то, что полезно и благотворно для мужа, передаётся и ей. Наверное, это настоящее объединение двух половин в одно целое с биологической и духовной точки зрения, что и есть естество для бытия, которое мы не знаем до конца, и узнаем ли вообще.

В словах её были зёрна истины. Родные ягоды, родная вода, воздух, климат. И вот это объединение двух половин. Среди моих знакомых разных возрастов не раз встречались люди, бывшие не раз женатыми или замужем. Но в очередной раз удивлялся я, что слышу это от вчерашней школьницы.

— Я как понимаю, твой отец выбирал место для дома, прежде всего для здоровья. И что, именно это место полезно для здоровья? А что вся остальная деревня? – спросил я не просто из любопытства, а скорее для подтверждения вот этого решения её отца.

— Да, прежде всего так. Что касается деревни, то стоит она на вполне нормальном месте. Ничего с ней не случится. Но бывают и  гиблые места. Вот ты деревенский парень. Приходилось ли тебе встречать в каком-нибудь поле или в лесу, или ещё где такое место, где ничего не растёт? Всё вокруг цветёт, а на этом месте ничего, только какая-то серая земля, какая-то безжизненность на поверхности.

И то, правда. Довелось мне видеть такие места, где действительно ничего не произрастает, когда вокруг всё цветёт.

— Видел я такие места, но почему-то значения не придавал этому. – говорил я как и сеть.

— А теперь представь, что человек поставит дом на таком месте.

— Я представляю. На него обрушатся всякие болезни. Я правильно говорю.

— Да, именно так. Но не только благотворное место нашёл отец, не только всё родное, но и далёкое, казалось бы, совсем чуждое,  чужое взял в помощники, для исцеления, для поддержания сил, и не для себя, для нас. Родина этих комнатных растений не то, что другие страны, совсем другие широты. Вот это огромное растение, которое ты принял сначала за дерево, потом за лиану, и есть лиана. Её посадили, как только мы заехали в свой дом. Я тогда была маленькой, и это растение было маленьким. Листья у него были не такие как сейчас, а больше похожие на сердце, человеческое сердце. Это растение в тесном помещении, в такой каморке,  без своевременного полива, без такого должного ухаживания, забирает жизненные силы владельца, который находится рядом с ним, питается его энергетикой. Но если поместить его в просторную комнату, и поливать хорошо, и ухаживать, как следует, то она забирает у человека, находящегося рядом с ним, его больную энергетику и в свою очередь, как бы в благодарность, одаривает новыми силами, аккумулирует здоровую энергию, повышает жизненный тонус. Мой отец много времени проводил здесь. И знаешь, он прожил намного дольше, чем тот, предполагаемый врачами, диагноз, чем тот срок, который дали они. И ты переночуешь здесь, и подзарядишься от него вот этой благотворной энергией.

Было, отчего задуматься. Отец её пользовался всем доступным для него комплексом нетрадиционной медицины, если не для  полного излечения неизлечимой болезни, то для продолжения жизни ради семьи. И как я понимал, ему это удалось. Он умер, ушёл в мир иной без физических мучений, оставив жену и вполне взрослую дочь взлёте силы, духовной силы. Но одного было жаль, что имя его отца, дедушки её дочери так и оставалась запятнанной.

— Моего отца сама болезнь не придавала мучение, даже какое-то неудобство. Другое, совсем другое. Имя моего дедушки – вот что  было главным для него. Но я знаю, будет исполнение его мечты. Знаю. – говорила она, всё ещё удивляя меня своей способностью телепатии, как бы горестно, может быть, но в твёрдой уверенности.

И было мне на душе так же горестно, и было полное понимание в этом отношении. Комок сочувствия подступил к горлу. Какая-то  аура грусти воцарилась на время в этой комнате благотворных энергий. И не показалось мне, и в этом было очередное чудо этого незабываемого дня, вечера, ночи в моей жизни. Это огромное растение, эта лиана плакала, и слёзы её капали с листьев, как будто  она читала наши мысли и сопереживала вместе с нами. Быть может, это воображаемое моё впечатление, а может, какое-то неизвестное биологическое явление, связанное с особенностью именно вот этого растения. Неведомость, да и только.

Другая эволюционная ступень, более высшая. Не подозревал никогда я об этом, не думал. Но её телепатические возможности, да   и возможности её матери, которые довелось мне воочию наблюдать, да и почувствовать на себе самом, давали полную пищу для раздумий. И вопрос, так засевший в глубине души не заставил таки ждать себя, что я и не преминул задать, почему-то, в этот момент:

— Ты действительно можешь видеть что-то из будущего? Можешь ли ты сказать что-нибудь из этого рода?

— Не знаю, на самом деле я рядом с этой эволюционной ступенью или нет, но, кажется, изменение человека как-то физиологически, биологически возможно, но изменение духовное…, как-то верится в это с трудом. Всё человечество идеальное во всём? Хотелось  бы верить в это, но у меня сомнение в этом. Вот так-то и в нашей стране, где всё ещё пытаются построить коммунизм, пытаются воспитать нового человека, по морали стоящего как бы выше человека старой формации. Но сдвинулись ли мы в этом плане? Поменялась экономика, поменялись социальные устои, поменялась идеология, но поменялся ли сам человек? Я читала книги отца. И в одной из них написано, что история движется как бы по спирали. Возможно такое, возможно. И у нас поменяется, вернётся старое, но в новой форме. Люди будут чаще и больше ходить в дацан, изучать забытое, почитать забытое. Всё это хорошо. Но будет и много плохого, много. Поклонение совсем другому, намного приземлённому, сопутствующему всегда и каждого затмит остальное. Большинство, абсолютное большинство подпадёт под власть его, и оно, только оно будет мерилом всего, будет определять всё.

— Ты хочешь сказать, что в будущем многое будет выглядеть мрачно? — спросил я с некоторой долей тревоги, которая всё же не могла и не должна была царствовать в этот момент полного благополучия души, как казалось мне.

— Нет, не всё, и не многое, хотя, быть может и многое. Поменяется всё: и представления наши об этом мире, и психология наша, и,  казалось бы, вечные для нас учения, не подлежащие даже какой-либо критике. Будет понимание ошибок прошлого. Устои наши, взгляд на мир наш, критерий морали подвергнутся атакам новых, жестоких и низменных проявлений, о существовании которых разум наш, сознание наше, внутренняя сущность пока не подозревает. Многих будущее шокирует, многих оставит не у дел, а то и вовсе выбросит на обочину пути времени. Многие пойдут в дацан, многие обратятся к богу, в основном же в поисках защиты у него потому, что жизнь будет намного сложнее, чем в нынешнее время более упрощённых схем, когда люди привыкли, что за них думают там, высоко, высоко поднявшиеся по современной, социальной, иерархической лестнице. Тяжело будет многим из поколения наших родителей, тяжело будет многим из нашего поколения. Большинство окажутся неподготовленными к той резкой перемене в будущем. Легче будет молодым. Они ходят сейчас в детский сад, они родились сейчас, они родятся в недалёком будущем. Процветающие будут процветать так, как немыслимо сейчас.

Старался я запоминать каждоё её слово, но идиллия этой комнаты, само её присутствие не заставляли разум мой, её логическую составляющую настроиться на волну какой-либо анализа. Какое-то смутное будущее, при том не близкое, не волновало как-то меня,  ибо уже само настоящее полностью овладело моими мыслями, чувствами. Такого приятного, благотворного состояния души я не испытывал давно, а может, никогда. И слова её, суждения её сейчас не так-то затрагивали глубин моей души, да и разум мой внимал как-то рассеянно, не понимая до конца самой сути их. А под конец своих рассуждений она как бы мельком коснулась и меня, моего будущего:

— Ты не будешь в большинстве, ты окажешься в меньшинстве. Ждёт тебя процветание, которое немыслимо в нынешнем  представлении, в нынешней реальности. Этому будет способствовать и твоё внутреннее качество, но больше внешние факторы, и, особенно, один внешний фактор, о котором никогда не будешь знать, не будешь догадываться, да и не будешь делать попытку для разгадки, для познания. Он будет неизвестен и пусть будет так.

Слова её обо мне, относительно моего будущего заставили таки, хоть немного, да встрепенуться. А говорила она, как показалось  мне, с какой-то долей грусти. Может, показалось. Но пророчества её были благостными, что я, не испытав какого-либо волнения, успокоился тут же, предавшись идиллии этой удивительной комнаты, представлявшей, при некотором воображении, кусочек какого-то удивительного, сказочного края. «Да ладно с моим будущим. Оно ясно, да и разберусь как-нибудь.» — сама уверенность, само спокойствие господствовали в моей душе, закрыв вход туда всем нежелательным эмоциям. Да и отчего.

Мы много разговаривали, беседовали в тот вечер, в ту наступающую ночь. Какие-либо серьёзные темы, а тем более пророчества,  в некотором роде и пугающие, и вселяющие надежду, посторонились, уступая место лишь разговорам весёлого, радостного характера. Сама аура прекрасного воцарилась вокруг, ублажая наши разумы, согревая наши души. Было ли мне когда-нибудь так хорошо, как в тот миг, который так и хотелось тогда продлить вечно?

И узнал я имя этой прекрасной девушки, данное её отцом, поддержанное матерью. Чистота. Духовная чистота. Чистота, которой  можно обозначить гармонию прекрасного, одухотворённого. Всё это передавалось одним словом. Вот такое имя носила она. Такого подтверждения, такой гармонии имени и человека я больше не встречал. Но, может быть, это моё сугубо личное ощущение, моя   сугубо личная точка зрения.

9

Я был совершенно здоровым, к тому же бодрым как никогда, когда на следующее утро шёл к своим. Был не только прилив  жизненных сил, но невероятный подъём внутреннего психического и эмоционального состояния.

Моему возвращению никто особого внимания не придал. Не я один ездил к ребятам в центральное отделение совхоза. Да и они тоже, бывало, приезжали к нам. Всё такая же работа на тех же полях.

Однажды подошёл я к той женщине, не испытывавшей какой-либо неприязни к обитателям странного дома, и к пожилому мужчине предпенсионного возраста. Им-то я и рассказал всё приключившееся со мной, и о том, как лечили меня, что я переночевал у них.  Конечно, в подробные детали я не вдавался, рассказал только то, что нужно было им знать, но при этом сказал самое главное:

— Ничего плохого, предосудительного, а тем более преступления её дедушка не совершал. Был наговор, преднамеренная клевета.

Женщина эта так и ахнула, и оторопела, но поверила. У мужчины пожилого возраста не было какой-либо перемены на лице, но,  почему-то, в глазах его заблистали радостные огоньки.

— Мне доводилось слышать эту историю от отца. Он говорил мне, что много неправды в этом деле, много надуманного. Верил я отцу,  теперь же признаю уверенно, что он был совершенно прав в этом, и что дедушка этой девочки чист, и не надо его потомкам оправдываться перед кем-то. Я благодарю тебя, юноша, за эту правду. — говорил он мне эти слова с особой теплотой, ибо у него,    всё-таки, было уже своё предубеждение, и притом не в лучшую сторону, в отношении студентов.

— Я всем скажу, я всем расскажу. — поддерживала его точку зрения, равно как и мою, эта женщина.

Автобус за нами приехал раньше, чем мы предполагали. И вся наша группа только и обрадовалась этому. В последние дни над  студентами так и витал тонкий дымок грусти по городу, грозящий перерасти в этакое большое дымище. Кое-кто уже посчитывал оставшиеся дни, как я когда-то. И похоже, один студент был так не рад приезду автобуса. Этим студентом был я.

Тут же начались радостные сборы. до отъезда оставались считанные часы, а то и меньше. «Пусть приедем ночью, но приедем  домой.» — примерно так рассуждали все, разве за исключением одного только меня. Я должен был этим вечером сходить к ним, но этого вечера, которого я так ждал, не будет. Я буду в пути.

Я предупредил ребят и побежал. Бежал я быстро, без остановок потому, как молодой организм мой был достаточно вынослив. В  один из моментов такого стремительного бега, запнувшись об кочку, я полетел вперёд, кувыркнулся через правое плечо, и тут же вскочив, продолжил этот стремительный забег. К их дому прибежал я запыхавшись так, что слова мои исходили от меня не потоком, а так, прерывисто. Мать её занималась домашними делами во дворе, что было очень ксати. На вопрос мой она отвечала:

— Сегодня-то она уехала в город. Приедет только к вечеру. Но как я понимаю, случилось непредвиденное. Вы уезжаете?

— Да. Мы едем. Автобус подъехал раньше времени. В институте уже звонили в правление совхоза. Да и мы уже собрали почти весь  урожай.

В салоне автобуса царило оживление, полный подъём радости, веселья. Я сел с левой стороны и пристально всматривался в каждую встречную машину, но особенно в проносящиеся мимо автобусы. У меня было одно желание, горела одна только        надежда — увидеть на секунду, на доли секунды её. Но свет этой надежды тускнел вместе с наступающей темнотой ненастного дня. В довершение ко всему повалил снег, и без того уменьшая мимолётный обзор, задвинутый в такую короткую рамку времени.

Одного только меня обходила эта приятная сторона всеобщего оживления, атмосферы радости от самой дороги домой, в город, в общежитие, в родной институт. Я не пел песни вместе со всеми, не шутил, не балагурил, обходила стороной меня эта звучная мелодия гитары. Я вглядывался в каждую встречную машину, проносящегося мимо и быстро в этой мгле разбушевавшегося ненастья. И не стереть было с окошка всё нарастающих снежинок, что прилипали, что закрывали и без того замутнённый обзор. В какой-то миг покказался автобус, проскочил мгновенно мимо, и так же остался позади, ибо встречное движение сыграло свою быстротечную роль.

И резануло вдруг душу, и подсказало неведомое изнутри, сама интуиция сердца, что там была она.

Вздрогнуло сердце и закатилось, залилось, забилось тупой болью невыносимой тоски. Ненастный день передавал свою власть  наступающей черноте вечерних сумерек. Так и со мной творилось то же самое. Но если эта ненастная погода, смена дня и ночи были явлением для природы обыкновенным, обыденным, то перемену эту в настроении моём таковым никак не назовёшь. То была грусть не та, была тоска неизведанная по тяжести своей, пришедшая нежданно, как непрошенная гостья. Зачем бы быть ей, и кто виновник посещения? Мог ли я предугадать такое возвращение в город, где оставалсь та, по которой грустил при разлуке? Мог ли? Как всё переменилось в жизни этой! Какие виражи приготовила судьба? Тоска, точившая тупой болью моё сердце, владела, была полной хозяйкой всех зачатков моих эмоциональных проявлений. В этой кипучей атмосфере веселья и радости был я лишь сторонним наблюдателем, такой отброшенной частью от целого единого. Понимал я теперь, понимал, что виновницей всего этого была она, и только она. И я! И моё сердце! Но почему так, почему? И только мысли мои зажигали в этой тьме моей тоски какой-то свет надежды, спасительной надежды: «Я вернусь туда, вернусь.»