21

Он проснулся посреди ночи в поту, что не бывало с ним, с его тренированным телом ни разу за всю его юную жизнь. Никогда не вдавался в сны, тем более не старался разбирать их детально, вот так анализировать. Так они и забывались. И этот отойдёт, уйдёт, удалится в корзину, испарится. Но понимал как-то, что этот и стоит особняком. Картина подсознания. Но ладно бы так. Опять внезапно, как яркая фотовспышка прочертилось и установилось то видение, что не смог отогнать тогда, ведомый болью и тревогой, где она предстала другой, такой, какой он не видел её никогда. Но неужели она? Возможно ли такое?

По щекам её проступали слёзы, тихие слёзы. В бездонных глазах её отливался мутно немеркнущий свет печали, такое чёрное зарево.

Есть какая-то связь между видением и сном. Разум не постиг, но подсказывает что-то изнутри. Что это?

Мистическая роза повела к предельному экстазу и бессмертной жизни. Так и есть. Она даст секрет существования, внесёт безмерное молчание, безмятежность, что не потревожить, не отнять, Уйдёт ли он в тишину интуиции, где так тихо и прекрасно? Но подвинется ли он  в высшую реальность, отбросив низший мир происшествия? «Что-то произошло вне меня, но сбудется вне меня, но коснётся, неукоснительно и точно, и нестерпимо больно её и лишь её.» Молчание разума.

Тихий ветер не образует шелеста листьев, и тихие волны не покроются рябью, ибо не откуда будет им взяться в этом поле особенной пространственной ауры.

Включи интеллект. Не уходи за его пределы, но войди в тишину мистической розы.

И если у него временами бушующих стрессов сознание командует мозжечком, то пусть в этот миг тихой волны да соприкоснутся мир интеллекта и мир интуиции. Он подождёт. И он узнает.

Рыхлость, такой ватный дым он ощущал именно в тумане. Но сон предполагает течение невероятности в объятия наваждения внутри сферической неизвестности в туманном сплетении бытия-небытия, в котором самолёт оказался единственным одушевлённым предметом. Стоп! Но ведь был-то он в облаках, в таком высотном тумане. Но самолёт? А если соединить с видением? Так, что видел он при встрече? Радость и оживление в доме. Её родители впервые едут за рубеж, на дорогой курорт, куда, по словам Эли, накопили денег, отказывая во многом. Но почему едут? Они улетают туда самолётом. И если…, то представил он, что будет это сильнейшим ударом по ней, по всей её сути, что никому и не пожелать на этой планете. Чёрным заревом покроется всё для неё. И потому он не хочет этого, не хочет никакого горя на её территории, на его территории, на их совместном пространственном поле. И потому…

Он еле дождался утра, и, дождавшись, позвонил. Какая там эсэмэска. Вскоре он услышал заспанный голос Эльвиры, в котором присутствовали нотки лёгкого неудовольствия, которые по мере пробуждения, как-то плавно перетекли в некую радость. А как же. Он позвонил ей в такое время.

— Выходи и жди во дворе. Там в сквере… –  сказал он в полной уверенности, что так и будет.

Напрочь исчез такой отставленный эффект крепкого сна, такая вялость пробуждения. Если что говорит невероятный друг, голос которого сплошь разбавлен просьбой, кое-где переходящим и в требование, то это неспроста, и что-то кроется в этом, что сродни опять же с невероятностью. А ей в последнее время только это и подавай. Вот так ведомая любопытством, она и вышла во двор, что представлял собой небольшой уютный скверик.

Ждать пришлось недолго. Он прибежал с остановки, но не захватывало дыхание, ибо это ничего не стоило тренированному телу, да и для боксёров кроссовая подготовка – всегда обязательная штука. Да и со слов Алика она знает, что в экстренные минуты у него срабатывает таинственная рекуперация мышц, что превышает допустимый природой уровень, что в процентном отношении намного выше возможности человеческой физиологии. Можно сказать уверенно, что преображаются мышцы под самый стать звериной физиологии. Как и есть. Даже покруче, что представится чудом, что и записывай в разряд небывалых чудес. Так и встал он – розовощёкий от утренней свежести, что и оставалось ждать от него таинственных вестей. И они не заставили ждать.

Вкратце, не вкратце, но изложил он подробно и про видение, и про сон, да, к тому же, добавил про факт внезапного затмения, благодаря которому он остался благополучно пребывать на этом прекрасном свете, потому что оно всегда прекрасно, когда она рядом, про который он не рассказывал накануне. Конечно, и это следовало ожидать, она поверила, и вера эта ввергла её сразу же в состояние большой тревоги за своих родителей. Но оставались кое-какие нюансы, что оставляли место хоть слабым сомнениям, что и не преминула высказать Эльвира:

— А если это ошибка. То, что будет тогда? Они так готовились туда.

— Я думал про это. Но знаешь, что-то говорит, и такого у меня не было никогда. Никак не могут прикоснуться сильно интеллект и интуиция. Но понимаю я, что сейчас я как Шакунтала и Шанкаран. Есть ответ. Не знаю как, но есть. И это можно отвратить. Вот так вступить в единоборство с самой судьбой.

— Но, может быть, то, что ты делаешь и есть судьба? – возразила немного Эльвира.

— Может быть, может быть. – согласился вполне Алик с ней.

Могло показаться это мероприятие делом лёгкости от первой же мысли, что и пришли на ум. Спрятать на время билеты. Но будь они куплены заранее как билеты на футбол на чемпионате мира, то, может, дело это не обрастало бы на глазах предпринимателей таким налётом сложности. Выяснилось позже, что они заказаны по интернету и отложены в самом бюро, что заведует загранпоездками. Но это одна сторона. Другая сторона заключилась в том, что сами объекты вот такого охранения, такой старательности отвратить их от нависшего рока поджидающей трагедии где-то за поворотом нижнего течения реки-времени, стремились неистово всей сущностью своей к этой вожделенной цели, что и засветила впереди совсем конкретным маяком. Далеко не олигархи и потому эта первая поездка за рубеж, вот в такие обетованные земли, взбудоражила их, что и не могли спать по ночам привычным сном. Наступление необыкновенного бытия, что и характерно для большинства честных граждан огромной страны.

Эльвира, поверившая сразу в такой вещий сон Алика, временами и стала походить на то видение, что так неожиданно представилось взору юноши, чей разум и стал проявлением всего, всего, что и ставит его по ту сторону обыкновенности, возводя на ступень, где и пребывали известные личности, такие выраженные легенды истории. Привязанная судьба или же чьё-то высшее покровительство от таинственной неизвестности наградили их вот таким заострённым взором интуиции, ясновидения, дальновидения, что точно лезвие бритвы, пойманный наконечник сверкнувшей молнии. Та сторона, куда и редко ступит вездесущая стопа разума.

Конечно, такое её преображение можно было бы спокойно отнести к числу банальностей, на которые и закивает большинство заурядных обывателей, так запросто сославшись на какое-то больное воображение юноши, вообразившего из себя в последнее время чуть ли не дельфийского оракула. Но знать бы этому большинству, что доступна эта необыкновенность каждому, кого и не преминул посетить интеллект. Но что говорить, когда возомнила царицей в голове вот такая заурядность разума. А вот когда по известному выражению заклюют по одному месту, то побежит он, обыкновеннейший обыватель, считающий себя правым во многих делах, по разным инстанциям, вплоть до самого экстрасенса. Вот такие дела. Но не до философии было, конечно, Эльвире, в прошлом, по большей части, материалистке (другой Алик уж точно ставит это во главу всякого угла), когда услышала это от него, вдоволь показавшего ей чудеса различного толка. Что знать нам о мире, что упрятал разные истины, не предоставив свет во тьме, что старается, добивается осветить всесильная наука.

Похоже, видение стало сбываться. На глазах Эля превращалась в этакое сборище страха, что и больно было смотреть ему на это. Но ведь существовала и третья сторона, которую впору назвать ошибкой. И потому Алик хотел было опереться на неё, говоря о том, что он никакой не экстрасенс, и не был таковым никогда. Упрямство, такая упёртость, что выпячивает иногда, что ни на есть тупость, а не заострённость разума, не было, к счастью, его принадлежностью от самой сути. Но Эльвира уже слышать не хотела про это. Дело коснулось самых близких людей. Какая там трезвость анализа! И потому он решил ещё раз покопаться в себе, подвергнуться тщательному анализу. Возьми рассудок в помощники. И не только.

Пройтись по дивному саду, где не колыхнётся ни одно деревце от лёгкого ветра, издавая даже малое подобие стона, что и не уподобит тихому шелесту листьев. Просто волны пространства, порождённые раскалённой жарой полуденного зноя июльской поры. Там ровная гладь кристально прозрачной воды не потревожится малой рябью, что и будет всегда зеркалом чистым. Отражение истины неизвестной, что поманит в миг необъяснимый, что и не понять, не объять так разумом, что и отделён от него. Что это? Запредельная территория. Он в той стороне.

Направление – это что-то живое, в моменте. Оно ничего не знает о будущем, оно ничего не знает о прошлом, но оно бьётся, пульсирует здесь и сейчас. Из этого пульсирующего мгновения создаётся следующее мгновение. Не каким-то решением с твоей стороны – но просто потому, что ты живёшь это мгновение, и живёшь его так тотально, и любишь это мгновение так всецело, из этой всецелости рождается следующее мгновение. У него будет направление. Это направление не дано тебе, не навязано тебе; оно спонтанно. Ты не можешь определять направление. В проживании его возникает направление. Если ты танцуешь, следующее мгновение будет более глубоким танцем. Ты ничего не решаешь, ты просто танцуешь в это мгновение. Ты создал направление, ты не манипулируешь им. Следующее мгновение будет более наполненным танцем, и ещё более наполненным будет следующее. Да, направление приходит из проживания этого мгновения. Это не что-то, что ты организовываешь и планируешь. Оно случается, оно очень тонко, и ты никогда не будешь в нём уверен. Ты можешь только его почувствовать. Именно поэтому я говорю, что оно более как поэзия, чем проза; более как любовь, чем логика; более как искусство, чем наука. И в этом его красота — , колеблющееся, как колеблется капля росы на листке, соскальзывающая, не зная куда, не зная почему. Просто скользя по листку травы на утреннем солнце…  Направление очень тонко, деликатно, хрупко.

Так говорил Ошо – философ и мистик современности, которого «Сэндэй Таймс» описал как одного из «тысячи создателей двадцатого века».

Он ступил за территорию замкнутых линий. Время, что ушло на вид сверху стремнин, излучин реки-времени обогащённым психическим аппаратом было уподоблено молнии, краткости яркой фотовспышки. Но хватило этого… . Он уловил неуловимый проблеск вне трёх измерений пространства бытия, что и представился мигом нижнего течения реки-времени. Он увидел. Он знает.

22

Алик предстал перед ней, полной тревоги от ожидания, что сулил неизвестный поворот судьбы за туманной завесой, что так и покрылась тайной и назвалась будущим. Алик предстал перед ней, словно и был тем ключом, той отмычкой, что откроет таинство и не только. Поможет, отвратит. И в этом виде он действительно мог представиться перед той самой всесильной силой, что преобразилась необыкновенно из той дебри времён, ушедшей таинственно в те самые затерянные две недели по верхнему течению реки-времени.

Конечно, от былого сомнения, что затевалось в его душе, не осталось и следа. И потому он был уверен сегодня и, кажется, знал следующий ход в этой сложной партии под именованием судьба. И он сыграет.

— Не предотвратить этого, потому что это неизбежно. – тихий голос его в данный момент так и облекался в форму некой магии, от которой будто исходило какое-то повеление, что и не прислушаться, не довериться.

— Я понимаю, но как… — и голос Эльвиры пристроился под эту стать тихого говора, что и нет подобия паники, устремлённого страха.

— Не человеческий фактор.

Не понять этих слов нельзя было. И она понимала, что обозначают они. Уж слишком часто упоминается в сводках новостей про всякое разное, но именно, про этот пресловутый человеческий фактор. То же наличие алкоголя в крови пилота из разлетевшихся останков былого самолёта. Так халатность одного да поставит клеймо на всех вот этой прекрасной профессии.

Если дело не в этом, то сам самолёт. Алик кивнул. Но от этого всё равно не легче.

— Не стоит искать билеты в квартире. Они у матери в сумочке. Ты сможешь незаметно вытащить, сможешь. Но я нацелился на ещё большее… – продолжал он в том же магическом тоне, в которых последние слова так и облеклись в загадку, что стоило тут же спросить про их значение, что и не преминула сделать Эльвира, в которой любопытство оттеснила сразу остальные зачатки отрицательных эмоций.

— На что? – расширенные глаза её лишь выдавали это чувство.

— Я попробую остановить самолёт. Но ты сделай своё…

Было ли восхищение в глазах Эльвиры? Скорее, оно проступило из всей этой многослойности тревог, печали, выжидающего страха, что впервые и в раз стали неизменными спутниками беспокойной души. Она поверила, что так и будет. Пример безоглядной храбрости да само владение до уровня волшебства этой сложнейшей техникой гениально обученных воинов, виртуозно искусных мастеров опять предстал перед взором во всей чёткости и до каждой детали. А тот фонарный столб? Незабываемое действие, неповторимое, феноменальное по исполнению также поспешило проявиться в памяти, что отнюдь не назовёшь «девичьей». И всё остальное тоже вспомнилось в единый миг. И потому окрепла стойко и неудержимо эта вера во всемогущество того, о котором и думает она беспрестанно в этот наступающий расцвет и организма, и всецело сути всей, вобравшей истинно хорошие, отличные черты от высоких критериев морали.

Родители, улаживавшие кое-какие дела перед весьма приятным отъездом, пришли, когда он, примерно, час назад ушёл, чтобы совершить совсем уж невероятное.

Бойкая Эльвира, но прилежная любящая дочь, осталась наедине с такой проблемой, как остановить родителей от того рока, что навис сокрушающим мечом где-то там, на непостижимой территории будущего, к которой движутся неотвратимо и самолёт, застывший на взлётной полосе, и его потенциальные пассажиры, пока снующие по своим делам, суетящиеся в суетном мире. Но занесён дамоклов меч, и когда свершится, то не станет им ни до каких дел в этом уж слишком деловом пространстве бытия.

Но как остановить их? Что придумать? Что предпринять? Время идёт, сужая это поле выбора. Остаётся только правда, только эта истина, которая сама по себе неправдоподобна, невероятна по сути своей, что и не поверить никогда.

Эльвира, кажется, впервые взяла да и вызвалась на серьёзный разговор, и тем самым немало удивила родителей. И начала она такой рассказ издалека и, при том, подробно, детально о неких сверх возможностях одноклассника. И проявились они именно рядом с ней, так что они и вовсе не выдумки. Хотя, возможно ли такое? И не поверить. Кажется, к её немалому огорчению, так и случилось. Его родители знали, разве что, по фотографии всего класса. Но что-то никогда их любимая дочь вот так не распространялась о сверстниках, как сейчас. То ли с видом внимания, то ли ещё как, но они старались слушать эти, казалось бы, небылицы, что так и сыпались из уст несравненной дочери. Подготовив таким образом родителей, дочь так и выпалила то, что заставило разом встрепенуться родителей от скучных фантазий, по их разумению, их точки зрения от опыта возраста.

— Самолёт разобьётся. – так и выдала дочь категорично вердикт того одноклассника, про феноменальные способности которого как бы долго размусоливала перед родителями, укрывшимися таким щитом недоверия, что и не пробить никогда.

Так и было. А как же? Вот совсем на носу вожделенная мечта, как жар-птица, послушно расправившая крылья для них, именно для них, что исполнение давних грёз и стало настоящей действительностью. Но дочь? Да, как? И слышать не хотят уши, и не внемлет сердце. И началась невольная перепалка, в которой у дочери так и стали проявляться нотки истерии, которой отродясь никогда и не бывало.

— Что одноклассник? Какой там феномен? Да, очнись ты…  О чём говоришь… — и мать вскоре уподобится такой истерии, когда дочь вот так и вырывает их рук прирученную жар-птицу вот этой нелепой верой в сверх феноменальность одноклассника, про которого она никогда и не упоминала раньше.

Быть может, вся эта действительная истерия и истинные слёзы, за которыми проглядывалось отчётливо совершенно мучительное внутреннее состояние дочери, да заставило отца, исконного материалиста, остановиться да бросить взгляд на другую сторону, что именуют идеалистическим, да неподдающимся науке, безмерно всесильной в эту высоко технологичную эпоху. А что до матери, готовой иногда и поверить во всякие чудеса от мира бытия идеалистического, то в данный миг, что ни на есть, взыграло её величество меркантильность, когда и держишь твёрдо на ладони долгожданную, вожделенную мечту.

Двое да переломили одну в своих убеждениях, что с трудом да склонило чашу весов. Так инициатива была отдана времени выжидания, что продлится долго-долго для истомленных душ, для расстроенных нервных систем.