25

После этого, совершенно одиозного, случая в ночном клубе он исчез. Его мобильник молчал. Да и не давал он слово, быть всегда рядом с ней. И тогда как бы сошла на нет вся эта целенаправленность подготовки к важнейшему вступительному экзамену, где не посчитают никакой ЕГЭ. Конечно, впадать, что-то похожее, на панику она и не собиралась, не тот уровень, но предчувствие тревоги вселилось неотвязно, что и приводило в некий дискомфорт, что явился далеко не спутником в таких делах. И как никогда он нужен был рядом. Осознание и чувство согласно сходились в этом. Но не только.

Ворвалась ли она в высшую реальность, отбросив низшие миры происшествия? Что-то произошло вне её. Но повело к предельному экстазу и бессмертной жизни. Но был ли квантовый скачок? Но нет безмятежности.

Слух как влажность, что просочится через любые поры. Одна из подруг шепнула тихо:

— Мне говорили, там, на экзамене кто-то берёт взятку. Да ладно бы взятка, есть что-то такое, что, как-то, и говорить опасаюсь.

— Но что? И чего ты замолкла? – любопытство Эльвиры было сейчас не столь выдающимся, как прежде, но оно удостоилось присутствием.

— Среди преподавателей есть один, владеющий гипнозом… – говорила тихо подруга, озираясь кругом. – Берёт взятку и не только…

Хотя, затем разговор плавно перекатил на вечные девичьи проблемы, на что и повернула незаметно сама Эльвира. На том и расстались. Но тревога вселилась в бесстрашное сердце, затерзала бойкий дух. И теперь сомнений не было, к кому она обратится.

В вечернем парке было многолюдно. Уединиться в каком-нибудь пустынном уголке оказалось не так-то просто. Но одна скамейка под развесистым тополем посреди акаций пустовала. На неё-то и присел Алик, тогда как Эльвира ходила взад-вперёд перед ним и нервничала, выказывая такую взбудораженность, тревожность.

— Я звонила, но ты молчал. Ты у дедушки был.

— Нет. Я был дома.

— И ты не брал мобильник? А что ты делал дома?

— Да в основном спал.

— Как это спал?

— Так обыкновенно. Но родители перепугались. Думали, что заболел.

— И я бы подумала…

— Но не так, совсем не так.

— А как? – и вновь тихая волна удивления в преддверии некой необыкновенности стала в который раз, именно в общении с ним, накатывать на Эльвиру, накрывая бушующую запруду взволнованности, тревожности совсем уж плохого порядка с иным содержанием, что хоть немного да стало успокаиваться в мятущейся душе.

— Я пытаюсь понять. Но кажется мне, что я подзаряжался будто мобильник от розетки.

— И как? – гребень волны набирал высоту.

— Днём спал, а ночью выходил на балкон и смотрел на луну, полную луну.

— На Луну?

— Да, это так. Как одинокий волк.

— Почему?

— Процитировать?

— Давай. А кого? – к Эльвире возвращалась былая уверенность, бойкость.

— Давно у всех народов говорят про зловещие качества Луны. Я не всё буду говорить но, может, и есть какое-то объяснение в книге «Сто великих тайн» под редакцией Непомнящего и Низовского.

— Говори… – Эльвира лишь затаила дыхание.

— Луна очень часто «атакует» нас в дни полнолуния, когда луна имеет наибольшую силу притяжения, и лунный вампиризм способен довести до смерти даже самый крепкий организм. При жизни человека Луна контролирует его поступки и действия. Инспирации Луны способны пробуждать в человеке самые низменные поступки, побуждая его на убийство и воровство, и в то же время могут толкнуть человека на героический поступок, на пожертвование. Многие повседневные дела совершаются под влиянием Луны. Вот такой отрывок. Конечно, там много про Луну, но, думаю, не стоит сильно подробно.

— Да, говорят же про лунатизм… — призадумалась было Эльвира, кое-где наслышанная про сей феномен.

— Мы знаем Луну лишь с материальной стороны как космический объект, раскалённый днём и сильно охлаждённый ночью, с кратерами, с Морем Дождей и остальными морями, с человеческими следами и со следами гусениц аппаратуры, застывшими на века, с гравитационным воздействием на планету Земля, с отливами и приливами на морях и океанах. Но знаем ли мы её с другой стороны? – Алик уже продолжал, как бы цитировать самого себя, будто писал реферат или монографию, или ещё что-то подобное, тогда как у Эльвиры уже приготовился вопрос.

— С другой стороны? А что даёт тебе она, эта полная Луна?

— Смотрел по телевизору документальный фильм о Луне. Там была целая дискуссия о населённости Луны инопланетными первопроходцами из глубинного космоса. Про разные неизвестности, что попадались в поле обозрения американской программы «Аполло». Ну, а если говорить про меня, то есть одна неизвестность.

— Какая?… — затаившееся дыхание так и давало знать.

— Не знаю, как и сказать-то…, но, в общем, я чувствую на себе чей-то взгляд.

— И что? И чей?

— Глаз Луны…

Она так и выпучила и без того расширенные глаза, что и забыла про истинную цель встречи.

— Но, кажется, мы встретились здесь совсем не обсуждать Луну. Скажи мне… — постарался Алик вернуть её на ту дорогу обстоятельств, что и привело их сюда.

— Да, да. Я и забыла с этой Луной про главное. – и вновь глаза её настигли тревожные всполохи огней, что вот так и разбередили самым негативным образом чувственную душу, что да редко уживается с характером весьма бойкого порядка.

Он не торопил её. Пусть переварит, как следует, и выставит ясно напоказ. Что она и делала в данный момент. Наконец-то и выдала проблему, как и есть.

— Говоришь, на экзамене возможен преподаватель, владеющий гипнозом. Женская интуиция срабатывает, когда дело касается близких, особенно детей. Но про самих себя…  Что ты чувствуешь?

— Тревожность. Так не было со мной никогда.

— Это со слов подруги?

— В какой-то мере да. Хотя, полностью с её слов. Вот эта информация и не даёт мне покоя.

— Дай время, подумать.

Сумерки чёрно-фиолетовой поступью наплывали на уединённый пустынный уголок многолюдного ещё парка. Под развесистым тополем посреди акаций выражалось это отчётливо. Немного усилился ветер, да так, что взглянув вверх, можно было без труда заметить тёмные облака в самом зените чернеющего неба, где успевали отметиться первым блеском едва проступающие звёзды.

— Я подумал про гипноз на зомбирование. Про все эти методы.

— И что? – взволновалась сильно Эльвира.

— Спокойно, пожалуйста, спокойно. – старался Алик внести в её душу хоть каплю какой-либо бодрости, а то и оптимизма. – Не всё так просто, но и не так плохо. Надо проанализировать… – продолжал он в том же духе, хотя от высшей реальности на территорию взбудораженного сердца вырвалось вспышкой неотвратимо то, неуловимое, и указало верно, что есть поблизости достойный, но страшный противник.

Веки прикрыли чуть глаза, но взгляд оттого стал рассеивающим. Старался ли он всё подмечать вокруг обозрением воина? Скорее, нет. Он углубился в мысли, в самые дебри их, чтобы затем извлечь оттуда что-то такое, что и возьмёт на вооружение. Но даже и не это, скорее анализ предстоящего будущего, которое будет намного отличаться от прошедших времён. Но будет ли чудо?

Эльвиру не устраивало, никак не устраивало такое молчание, и потому она попросила думать его вслух.

— Стараюсь вспомнить знания в этой области… – говорил он тихо, замедленно.

— И что? Вспоминается?

— Да, как сказать. Но, попробую…

— Попробуй.

Многолюдье в парке таяло под натиском усиленного ветра, что нёс за собой такие полчища чёрных туч. Акации защищали их, хотя и холод мог пробирать насквозь. Но было ли это главным?

— В интернете написано…

— Я, кажется, тоже читала такое. Но у меня не такая память как у тебя. Говори… — терпение Эльвиры всячески иссякало под напором не то, что любопытства, но тревожности точно.

— «Зомбирование» — форсированная обработка подсознания человека специальными методами. Гипнотизёр должен виртуозно владеть техникой многоступенчатого гипноза, поэтому такие способы ментальной обработки были и остаются достоянием, в основном, различных спецслужб. Осуществляется постоянное жёсткое давление в плане полной дискредитации личностных ценностей. Зеркальное противоречие устоявшимся привычкам и предпочтениям. Используются сильнодействующие медикаментозные средства из ряда нейролептиков, которые отупляют сознание при постоянном недосыпании. Наиболее широко известен аминазин. Специальная диета для ускорения процесса. Рацион перенасыщен углеводами, но практически отсутствуют белки. Человек погружается в состояние тупого безразличия. «Промывка мозгов» приводит к частичной утрате памяти, ломке пространственно-временных ориентиров, потере интереса к прошлому и будущему. Проводится кодирование психики с использованием активного внушения и гипноза. Результаты воздействия. Психически запрограммированный человек. Общая заторможенность, вялость. Стереотипность поведения. Отрешённость на лице. Несоответствие мимики выражаемым в разговоре эмоциям. Провалы в памяти. Неспособность сосредоточиться. Не вполне правильная речь. Необычный цвет белков глаз, чаще желтизна. Потеря контакта со своим прошлым.

Он закончил вместе с порывом ветра, что акации и не удержали. Но не это, не это. Что холод наступающей летней ночи. Слушая его, она ощутила, наконец, успокоение. Вспомнила всё, что было связано с ними и, конечно, с ним. И это цитирование, как прямое свидетельство феноменальной памяти и всего феноменального, что есть у него, вносило это спокойствие. Но, всё же…

— Ты думаешь, что это может коснуться напрямую тебя? – спросил он, в надежде, может, и на другое, и что это обойдёт её, а все эти тревоги лишь досужий вымысел, да и только.

— Не знаю. Интуитивна я слишком или нет, но есть эта плохая тревожность. И я не хочу, чтобы такое что-то сверхъестественное самого плохого порядка коснулось меня.

— Понимаю. Но теперь дай мне поспать.

— Чего? Как? – удивилась она в который раз.

— Мне надо увидеть…, если это возможно. Десять минут.

Он собрался спать? А что ещё ожидать, находясь рядом с человеком, таким вместилищем чудовищ, что и не были раньше, но с недавних пор так и являются неизменными спутниками, да союзниками, не подводившими его верностью своей. И понимала она, что сон что-то укажет, а то и подскажет ему. Но на всякий случай на мобильнике засекла время.

Не прошло и минуты, как он спал, так сидя, спина выпрямлена. И первые робкие капли наступающего дождя не стали помехой в этом действии, где он хотел увидеть хотя бы шпаргалку, если не весь ответ.

Хлопья тумана, порой и громадные, заливались сиянием синего света, но не резвились, укрывая собой того, кого он так хотел увидеть. Он знает – он там, сокрытый всей этой пеленой, что разделила на сопредельные территории. Томный силуэт его обрамлён искажённым оттенком совсем другого сияния, что зловеще медленно испускается чернотой всей сути и, переплетаясь с синевой, образует кружащий танец совершенно мрачного характера. Так и есть. Но в одном месте резвящийся туман находит успокоение, что начинает оттуда проглядываться что-то. Так и есть. И знает он, что это лишь предзнаменование разгадки, что просочится из этого адского кружения, переплетения неестественный цветов. Так и есть. Глаза. Окно незримого мозга, такой кузницы коварства, на которую и способна поганая суть чёрной души. Биорадиация, гадкая по мерзости, но сокрушающая по силе. Само исчадие зла. Не отведи, не отстранись.

Она смотрела, то на мобильник, фиксирующего время, то на него, который и походил иногда больше даже на биоробота, чем на просто парня, тем более одноклассника. Таинственные две недели. И когда мобильник показал ровно десять минут, он открыл глаза, в которых и преисполнилась тревога, что и была её неизменной спутницей в эти дни. От глаз его она не замедлила переметнуться и к ней. Он заметил и это, и поспешил улыбнуться и, при том, естественно легко и бодро, что внесло какое-то успокоение в донельзя растревоженную душу.

— Ты проспал ровно десять минут. Увидел что-нибудь? – спросила она с надеждой.

— Ты права в своих тревогах.

— И что…?  А я так мечтала поступить. – в голосе её опять проявились нотки тревоги, граничащие и вовсе с безнадёжностью.

— Но почему, же… продолжай мечтать.

— Но…

— Доверься мне.

— И…

— Да, так и будет.

Конечно, его слова навевали уверенность. Иначе и не сказать. Всё это так. Не стоит капитулировать, тем более поддаваться панике. А между тем уже не первые капли дождя становились не так уж робкими, но разлиться крепкой дробью мешал ещё, тот же, не успокоенный ветер. В темноте, уже не от теней акаций и развесистого тополя, а в плотную сгустившихся сумерек да тяжёлого покрова мрачных туч лицо её невероятного друга, становилось бесцветным. Вовсе не разберёшь какой-либо игры эмоций. Но как-то видела она, что у него, получившего явно информацию от мимолётного ли, может, и целенаправленного сновидения вещего порядка, может, от мира других вероятностей, приобретало оно вид воина вставшего наизготовку на поединок с равным с собой. В наступившем молчании так и усугубилась решимость его, что и невозможно не заметить. Что ж, пусть будет так, но вот не ускользнула одна интересная вещь в его цитировании, что и привлекла её внимание.

— Ты говорил про спецслужбы. Те две недели… — вкрадчивость голоса её заострилась однако на этом моменте, что он и не преминул тут же ответить на такой интересующий в данный миг вопрос.

— Нет, не то, что ты думаешь. И я бы так подумал. Но вот когда при полной луне я старался проникнуть в те две недели, то натыкался на стену, что прочна непроницаемостью. Но вот после этих двух недель стоит мне только вспомнить даже раз прочитанное, как в одно мгновение приземляюсь я на «остров гениальности» и уже готовой шпаргалкой вытаскиваю то, что когда-то и зацепило подсознание. Как савант. Но скажу, что, ни одна спецслужба любой страны не сможет таким образом изменить человека в сторону экстраординарных способностей, что тот сначала и не осознавая, оседлает коня невероятных возможностей. Таинственная технология за гранью необъятной высоты.

— Так, так. Ты хочешь сказать, что сначала всё это невероятное поддавалось тебе не от твоей воли, не от твоего направленного сознания? А теперь… — опять заинтриговалась Эльвира, входя в прежнее русло бойкости, что даже и обрадовало очень его друга, что

встал, на данный момент, на путь, если не мести, какая месть, но явно на водружение справедливости, но ещё точнее кары, что должно было бы воздаться по его разумению тому, кого он не видел никогда.

— Что-то так. Я бы сказал – учусь плавать.

— Но кто тебя отправил в такое плавание? Ах, да. Стена непроницаемости.

— Такое ощущение, что мне и не дадут такой возможности. Так и будет за покровом тайны. Познавай, не познавай. Пытайся, не пытайся.

Ветер тем временем успокоился. Так и должно было быть, перед наступающей грозой. Надо идти в какое-то укрытие, но Алик продолжал сидеть, опять погрузившись в какие-то думы, что навестили его каким-то озарением. Но что?

— Помнишь, я рассказывал тебе про своего деда.

— Ну, конечно. Редко таких увидишь на этом свете.

— Да, согласен я. Что есть, то есть. И знаешь, какая-то догадка чиркнула меня. Всё из того же мира высшей реальности, как говорил индийский философ.

— И что за догадка?

— Не всё я видел у него. Не всё я знаю про него, про родного деда. У него есть что-то такое, что поможет мне. У тебя экзамен послезавтра?

— Да. А что?

— Тогда я завтра еду к нему?

Гроза выступила на сцену в самом любопытном для Эльвиры месте, покрыв мокротой всё вокруг, что и притупила немного эту сильную эмоцию, ведущую к познанию. Будь зонтики, может, упрямая Эльвира и спросила бы обязательно про это, но сейчас срочно нужно было ретироваться в какое-нибудь укромное место. На бегу Алик, скорее одержимый этой внезапной догадкой, что подкинула теперь его весьма богатая и сильная интуиция, так и сказал, что проводит её, как можно быстрее домой, и побежит со всего  маху на остановку. На остальные объяснения он решительно не хотел вдаваться, встав на этот путь, указанный от пучин скрытых реальностей.

В какую-то секунду, на бегу, Эльвира взглянула вверх. Была ли в этом известная всем женская интуиция, но увидела в небе не частое, а, то и редкое проявление, что и было таким разрывом посреди плотной завесы чёрных туч, откуда через струйную пелену выглянула точно полная луна. На миг показалось ей, что и она удостоилась пронзительного взгляда, что да устремил таинственный глаз.

26

Ответ сидел где-то внутри. Но пока никак не ступал на «остров гениальности», находясь на территории подвластной сердце, где распространялась экспансия духа, редко делая набеги в полушария обоих мозгов, подвластных сознанию, интеллекту, нус, логосу, воображению, разуму. Он не вдавался в анализ, в методологию, он просто следовал указу, исходящему из этой территории. Алик поехал к дедушке, у которого есть, чего он ещё не видел.

Готов был с остановки побежать прямо до дедушкиного дома, расположенного вдали от остальных домов впритык к самой опушке леса, где выстроена его удивительная лаборатория по возведению сноровки тела, подвижности мозжечка головного мозга. Да и дух он строит там своим богатым воображением, точно как артист по системе Станиславского, подлинно переживая всей сутью намеченный образ в момент подлинного творчества. Да, тренировка для него не муторный труд для пролития пота, а истинно творчество, когда всегда запросится дух и разум. Вот так то. Но ведь есть у него и другое. И это он скрыл от него.

— А-а, приехал… — приветствовал его дед, всё ещё копошась возле не тепличных помидоров, вполне налитых в эту пору.

— Здравствуйте, дедушка. Как видите, приехал.

— Ну, что ж, правильно. Много книг ты ещё не прочитал.

— Да, надо прочитать. Но я сегодня по другому делу.

— А по какому? – вроде бы удивился дедушка.

Так и сели на скамейку под уютной беседкой, что как раз и располагала для беседы. Он и рассказал ему всё, чтобы заполучить ответ у деда, ибо интуиция толкала, но никак не выставляла напоказ как у Шанкарана и Шакунтала.

— Так ты говоришь – преподаватель владеет гипнозом. Видать, он это много раз проделывал и всегда оставался безнаказанным. Страшен человек, владеющий редкой силой в сторону зла. Понимаю всю эту тревогу твоей подруги, понимаю. Правильно, что ты хочешь помочь ей. Пусть исполнится её мечта. И знаешь, я верю в тебя. А как же не поверить, когда ты издал тогда пронзительно дикий крик, что убил моего соседа. Немного скучно стало на тренировке без него. Ну да ладно…  Я сам попросил тебя сделать это. Но сейчас другое. И знаешь, ещё раз хочу послушать, посмотреть на твои необыкновенные способности.

— Я готов… – говорил он, действительно готовый на всё, но знавший в этот миг, что дед и не требует такой уж сверхсложной задачи, а какого-то пролога к этому делу, ибо он и на самом деле хочет от души помочь и ему, и его однокласснице.

— Знаю – ты прочитал все вырезки из газет, журналов. Так вот – процитируй мне отрывок из статьи Правдивцева касательно змей.

Время реально по-разному для чувствительных рецепторов человека и комара. А для саванта? Ибо он и был таковым в этот миг. Хотя, что был таковым, когда он и есть такой. Но была ли психика в состоянии аутизма? Таинственные две недели.

Включились мысли в рамках бинарной компьютерной логики. То был задействован особенный психический аппарат, превысивший порог, за которым укрылась гениальность.  Субъективная территория. И вот он – мир букв, слов, предложений на старом, слегка пожелтевшем листке журнала «Эхо планеты». Что время, реальное для простого обывателя, когда и миг как вечность.

— Магический взгляд хорошо известен в мире животных. Особенно среди змей. Французский естествоиспытатель Леволлан не раз имел возможность убедиться в этом в джунглях Индии. Так, в одном случае его внимание привлекло странное поведение пёстрого дятла. Сидя на дереве, он дико кричал и корчился в судорогах. Причина выяснилась сразу: на расстоянии метра от него на ветке расположилась довольно большая змея. Не двигаясь, она уставилась на птицу своими сверкающими глазами. Неравный «поединок» закончился быстро: дятел свалился с дерева мёртвым. При его осмотре не было не было обнаружено ни малейших повреждений. Не раз Леволлан был свидетелем и того, как от змеиного взгляда цепенели мыши и лягушки…  Но однажды он и сам попал под действие такого взгляда. Охотясь на болоте, он внезапно ощутил внезапную дрожь во всём теле. Одновременно он почувствовал, что его помимо воли тянет к месту, куда он совершенно не собирался. Когда он приблизился к нему, то на расстоянии трёх метров от себя обнаружил огромную змею, неотрывно смотрящую на него. Естествоиспытателю стоило огромных усилий в полупарализованном состоянии поднять ружьё и выстрелить в «гипнотизёршу». И только после этого загадочные чары развеялись…

Дед держал в руках эту самую вырезку из журнала. И всё равно удивлялся, зная про необыкновенность внука.

— Да, точно, точно. Слово в слово.

И больше ничего. Ждёт, что скажет он. Но стоит ли ему сразу в лоб сказать, что у него есть тайное место, которое он никому, ни друзьям, ни родственникам не показывает. Или же проявить какое-то искусство изящной дипломатии и намекнуть об этой территории. Тайное место, территория табу для любого гостя потому, что он общается там с одним, про которого он никому, ни друзьям, ни родственникам про него не скажет. И если он внезапным озарением узнал про то последнее лето у моря, что отдалось плеском тихих волн у пустынного дикого берега, что вот так навевал тогда письмо, сокрытое посреди конспектов, то вот это потаённое место укрылось от силы третьего глаза такой пеленой непроницаемости. Но как?

Утончённый до бритвы, заострённый до иглы этот неуязвимый с недавних пор рецептор сердца продолжал указывать неотступно верно об этом пространстве и его таинственном обитателе, которого и скрывает от всех его удивительно активный дед.

— Покажу тебе одно место. Надеюсь, это поможет тебе… – вот так и сказал к изумлению внука дед просто, без всяких прикрас.

— Но как Вы догадались?

— Да не надо тут быть особенным провидцем. Так и читается на лице. И то, что готовишься на поединок, я тоже вижу. Но противник страшный. Конечно, повстречайся ты с ним на глухой таёжной тропе или закинь вас на необитаемый остров, ты бы может и избил его, камня на камне не оставил. Но в том, то и дело, что живём мы в мире цивилизации. Хотя, что я говорю,… может, и он какой-нибудь мастер единоборств. Откуда знать.

Двор был большой. Строений хватало. Но сидя за компьютером, тогда, будучи пацаном, он не удосуживался никогда поиграть во дворе, заглянуть во все эти строения. Хотя, что интересного мог бы извлечь он для себя из свинарника, кошары или ещё чего-то такого. А в пору юности тем более.

Вот так они и подошли к неказистому строению с небольшим запыленным окошком, что притулился незаметно в самом дальнем углу за иссохшей сосной. Курятник? Но где куры? Вот такой нежилой, что и обвалится скоро.

Ох, взвился неожиданно ритм сердца. Но отчего?

Сухо было здесь. Давнишнее, изрядно прелое сено охапкой брошено давно в угол. Но и на полу оно разбросано ошмётками, что и вовсе указывает на отсутствие уборки.  Неприглядный вид только навеет тоску.

А для чего здесь стульчик посередине? Для умозрения, философии, медитации? Ну, что ж, у великого Бодхидхармы условия были тоже не лучше.

— Садись и жди… – так и сказал дед, а сам же вышел, но не ушёл, оставив за собой право на обзор через запылённое окошко.

Выбрал, так выбрал место для раздумий, если это так. Тут поневоле всякие мысли полезут в голову. А окажись она отмеченной печатью неординарности, так и вовсе. Но разве обманула его интуиция? Кто может обитать здесь?

Светлый фон с золотистым отблеском манил впереди, определяя некую значимость, что и не знает он, окунувшийся во тьму, что застилает пеленой ватной, оставляя ему этот выбор идти, брести до него, где и есть спасение. Но отчего? Не знать, не вспомнить.

Звук этот был едва уловимый. Шорох за охапкой прелого сена. Возник и стих, заставив сосредоточиться. Но нет, показалось. Напряжённый слух свидетельствовал о томной тишине, сдавившей пространство под провисшим потолком. Чего ждать? И что он делает здесь? Какой смысл лежит в нечищеном помещении, в пристанище грязи, навеянной временем?

Взглянул мельком на запылённое окошко, откуда дед всё продолжал наблюдать за действием, которое никак не происходило. Скорее, ждёт. И это вопрос, что встаёт наряду с тем, что возникали в ночи полнолуния, когда так и не мог проникнуть в то пространство золотистого свечения. И сейчас, возникшее в запахе прелости, так и оставило его в догадке о том, что есть кто-то там, в свете, куда он и не может выбраться из гнетущей тьмы. Но и здесь догадка, о котором поведало нестерпимо остро сердце, что и не дало никакую подсказку ему, вступающему иногда на территории заповедных тайн, на территории, которых нет в настоящем и прошлом.

Он возник неожиданно, будто и был здесь всегда. Невольно содрогнулось сердце от такой внезапности. Да что только ему, когда и каждый впадёт в такое состояние, что, по большей части, липкое гадко от страха животного порядка. Но нет, с ним это не случилось, и не только потому, что он властитель феноменальностей, скорей, потому, что и бывали встречи.

Не то, не то, другое, совсем другое, несущее некий смысл представилось в этот миг перед ним. Но каков размер? Разве бывает так? Страх неизбежно накинет на каждого липкие сети. И это истина.

Перед ним был самец. Старейшина своего племени. Так предполагался возраст. Но откуда такие знания? Он никакой не зоолог. Скорее, изнутри.

Не мог он жить здесь, этот чистюля. Он пришёл сюда. И застал того, кого не ждал.

Невероятной длины и толщины гадюка, сплетённая в клубок, была наизготовку, что указал ясно прямой стан, которую довершала голова. Но кто знает, может, ему удобнее атаковать и не с этого положения, когда тело в сплетении клубка, а с тихой позиции, когда несравненно громадное тело для всего вида изгибается в тихом движении, что и не уловить никаким слухом. Но сейчас, скорее другое. И он вспомнил одну встречу на опушке леса, где попалась ему и мальчишкам из пригородной деревни гадюка необычной формы. Эта необычность заключалась в двух шариках посередине вьющегося верёвкой тела. И когда они убили эту гадюку и распороли живот, то этими шариками оказались полевые мыши. Тогда они мало задумались о самой охоте убитой им гадюки. Подумали стремглав, в едином порыве мальчишеской стаи, что гадюка ужалила их своим смертоносным ядом. Наверное, так, и скорее так, но вот вопрос о том, как проворные полевые мыши попались медленной ползучей твари. И сейчас ему в стремительный миг вспомнились сцены магического взгляда этих предвестников страха. Что летающий дятел, что проворные мыши, что быстрые кролики? А человек?

Взметнулись глаза чудовища, ибо он и был таковым в силу грозности небывалого для всего их рода размера и самой массы, что и бросались сразу и явно на обозрение. Глаза и обусловили главное. Магический взгляд.

В древнем японском фехтовании известно правило – два воина сидят напротив друг друга. Мечи в ножнах ждут своего мига. Не выдержит один из них и ринется в атаку – признак поражения. Он обречён, ибо тот, кто выдерживает «поединок сердец», разрубит его пополам, опередив решающий миг. Кто мастер, ускоряющий время?

Реющие волны чужого пространства предполагали иную стадию, иное состояние чувственных восприятий. Мечты, желания, страсти, печали и радости оставались там, не имея в этом бытие и доли значения.

И взглянул гость в глаза ада, взглянул в самую глубь, взглянул туда, где померкнет всякий свет под тяжестью мрака. Душа чужого измерения. Холодный мир холодного разума. Обыденность убийцы, логика изощрённого охотника, транс воина. Поле одной волны, пространство одной энергетики. Созерцающая истина.

Змей, огромный в своём племени, раскручивался грациозно медленно, в упоении своей силой, что и вырывается наружу, что и не скрыть. В его случае полз, было не то слово. Он, вносящий ужас, вселяющий содрогание, величественно обтекал пространство. Но у подошвы ног он делал круг и той же медленно завораживающей гладью удалялся прочь, исчезая в ворохе прелого сена. И вместе с ним улетучивалось вот это особенное состояние времени от другого бытия.

— Выходи. – говорил дед в отворившуюся дверь, предваряя его в этот мир всяческих хлопот и сует.

К дому прошли молча. Знал он сейчас, как и есть, что дед порой и кормит этого дьявола, такого хищника по духу и плоти. Он пришёл как всегда, но вместо деда застал его.

— Он тоже сосед? – спросил он, и так зная, что это так.

— Тоже.

— И он не тронул суслика.

— Зачем.

— Да, конечно так.

— Ты это предчувствовал?

— Не знаю.

— Гадаешь… для чего это.

— Примерно понимаю…

— Я смотрел, чтобы вмешаться. Но не это главное…  Я тоже предчувствовал. А знакомы мы давно.

— Вы так же смотрели в глаза.

— В первый раз так, и точно так, как сегодня. Хотя, не совсем…

— Что не совсем?

— В моём случае в первый раз он развернулся сразу и уполз. Вот так исчез. Но когда он полз к тебе, я подумал сначала, что он собрался атаковать…  Я был наизготовку, но потом понял… и это заставляет будоражить во мне. Даже сейчас… – говорил дед живо, в манере, свойственной, скорее, для молодых, что подчёркивала не только речь, но и эти блестки, такие искры бесноватые в глазах.

— Что?

— Я понял тогда ситуацию. Это многого стоит. Если он во мне видел сильного противника, то в тебе он увидел ровню, но, скорее, одного из своих.

Через час он засобирался домой. На прощание дед как бы напутствовал его на то мероприятие, но скорее на поединок, что предстоит внуку. Была у него тревожность за него, но и была надежда другого толка.

— Не простой противник будет завтра у тебя, далеко не простой… – говорил он тихо, но твёрдо. – Страшен человек, когда он как удав посреди людей. Но ты уже был как один из них…

27

Все идут на экзамен с волнением, и Эльвира шла с волнением необыкновенным, что и заключалось в этом страхе. Никогда это отвратительное, гадкое по сути, отрицательное из всех отрицательных господствовало в душе, что окажись любой на её месте, то взвыл бы от всего этого, так неожиданно наброшенного, укутавшего, опутавшего, словно липкое из самого плохого, что и может быть на этом свете. И всё интуиция, что вскружила голову, отняла всякую инициативу у волевого сознания, трезвой логики. Хотя и рассуждают они, что идёт она всего лишь на экзамен, а получается, будто поход на эшафот. Любая другая, может, и повернула бы назад в силу таких стрессов, но не она, у которой бойкость была всегда на коне, а не тащилась в обличье скромности и тому подобное, и так далее.

Он не звонил и не отвечал на звонки. Вот откуда страх, хотя и без этого он имеет полное право на присутствие, ибо главенствовала в сути вот эта редкая гостья интуиция. И, кажется, она не ошибалась, потому и выпятилась бесцеремонно вперёд, оттеснив остальные благородные черты. Так и есть.

Спустя время она вместе со всеми ожидала своей очереди входа в аудиторию, где и вершатся судьбы, если выразиться громко про экзамен, где и на самом деле многое изменится в жизни. Таких как она было много. Слышались кое-где шутки, смех. Пытались кое-где бравировать, может быть, хотя среди них, да и найдётся обязательно тот, для кого такое состояние и есть неизменная спутница по жизни. Таким хвала и честь. Да и она могла бы отнестись к их числу, если бы не всё вот это, навалившееся на неё. Но ведь не только интуиция. Был там, в этой аудитории, тот, кто и лишил её такого спокойствия. Но ведь не одна она. И было горестно, что все-то и не подозревают об этом, попросту не знают. И потому они не подготовлены. И потому кое-где смех да шутки. Узнай они, так быстро испарились бы эти положительные черты. Из всех она одна, кто знает. Но ведь не скажешь никак. Не так поймут. А сможет ли она с её подготовленностью противостоять тому, если он не придёт на экзамен? Ведь тогда…

Дьявол поселился здесь и работает спокойно, может, имеет и кучу поощрительных грамот, и всего того, что обретаются рядом с уважением да почётом. И он упивается свой силой безмерной, всевластностью неограниченной хотя бы на данной территории и безнаказанностью полной, ибо на него и нет управы, потому что и не может быть в этой среде, наполненной сплошь обыкновенностью, из которой разве что попрёт одна лишь работоспособность, а у некоторых аж от зари до зари. Ему бы на эстраду, где и добился бы всемирной славы и множества денег. Но нет. И потому он дьявол или же змея подколодная.

Он пришёл, когда Эльвира, пропуская раз за разом очередь, ждала его, оставшись в хвосте, так на последнем месте. И, кажется, это обстоятельство даже обрадовало её могущественного друга.

Она не стала кидаться упрёками. Но глаза, в которых так и проявились волнения, страхи, надежды, говорили сами обо всём. И за это он выйдет на поединок с решимостью полной.

Его чувственность в данный момент превосходила чувственности всех остальных вместе взятых, включая и внутреннее пространство Эльвиры. Он взглянул в глаза неведомой истины.

Шло это оттуда, из-за стены, из аудитории, где судьбы совершают поворот. И он уловил сверхутончёнными рецепторами необыкновенную мощь психической энергии, готовой в любой миг обрушиться на жертву. Он уже как будто осязал этот негостеприимный зловещий мрак души. Дыхнуло стылым холодом. Вот она – точная гипотеза в эфире спонтанности! Истинный монстр притаился за этими стенами, за этими дверями. Но не за горами этот величественный миг откровения. Он приближается.