23

Редко найдёшь в эту высокотехнологичную эпоху обыкновенную телефонную будку, когда каждый третий ходит по улице и говорит громко ли, негромко в такую прямоугольную коробочку или же просто так говорит будто сам собой, и только приглядевшись, заметишь в ухе или в ушах едва заметные кнопочки, что и есть сами по себе наушники.

Он позвонил с почтамта о предстоящем крушении данного самолёта и попросил ещё раз провести техосмотр. В трубке его переспросили раз, другой, что посеяло сомнения. Вероятно, хотят его засечь. Нет уж, лучше он объявится сам и попробует растолковать ситуацию, что ведёт неотвратимо к роковому концу.

— Видать, это ты звонил. Весь аэропорт на уши поднял. Но сейчас ответишь за всё… — зарычал на него побагровевший начальник аэропорта, владелец весьма грузного брюха, что выпирался беззастенчиво на стол.

— Будет так. Я предупредил. – но мог ли ровный магический тон подействовать на того, кого так же предупредил накануне о подложенном взрывном устройстве некий телефонный террорист, такой развесёлый шутник.

В дальнейшем момент развернулся самым неожиданным образом для обладателя дальновидения, что он и не смог или не успел увидеть, предсказать самому себе его самое ближайшее по времени развитие. В комнату вломилась охрана, что в последующем и заломила руки за спину. Гудение оперативной машины не заставило себя ждать под окном. Вошедшие полицейские так же повели себя без всяких церемоний. И он с заломленными руками за спиной, вдобавок к кистям, которых так и защёлкнулись демонстративно громко наручники, как неистовые клещи, что и не вырваться никогда. Да ладно бы так. Один из полицейских приловчился и успел на ходу влепить оплеуху, от которой он едва зашатался. Но не дотянуть до нокдауна, далеко до нокаута. Если бы на ринге или на глухой таёжной тропе один на один…  Мелок пакостник, оседлавший коня вседозволенности на волне ситуации.

С аэропорта оперативная машина с бесценным живым грузом помчалась туда, куда надо. Разве что, сирена не загудела. Но этого никак нельзя. Не тот случай.

Всё же, далеко не изверги оказались ревностные служители закона, ибо сидел он в их враждебном окружении, а так и было, не с заломленными руками, но с наручниками. Стало ли от этого легче? Совсем не так, как в тот раз, когда везли его в качестве свидетеля. Но это другой случай. Тогда он и не знал, и не подозревал наличие феноменальности в себе, что одарили две недели, ушедшие из памяти. А сейчас?

Непобедимость заключена в себе самом, возможность победы заключена в противнике. «Опасность внутри себя» — утверждали китайские даосы и были правы. Одни используя медитацию, шлифовали психику. Другие делали ставку на различные психотропные вещества, пытаясь посредством их войти в определённое состояние, когда невозможное уже не кажется таковым, а искажённое восприятие действительности, помноженное на реальное проявление резервных возможностей организма позволяет достигнуть, казалось бы, невозможного. Ещё один путь заключался в ментальном вызывании транса, при котором человек подчинялся только одной задаче – одолеть ситуацию. Индивид на какое-то время становился как бы железным человеком, роботом, реализующим свои знания и умения и работающим в оптимальном для данной ситуации энергетическом режиме.  В душе, абсолютно свободной от мыслей и эмоций, даже тигр не найдёт места, куда запустить свои свирепые когти. Статья Товкая «Транс воина».

Есть много людей, которые тренируют своё тело, но лишь немногие тренируют свой мозг. По-видимому, немногие понимают, что наши мысли загрязняются, как и тело и, если их не чистить, разум слабеет, если его не тренировать. Помните, что разум не имеет ни веса, ни объёма, что большой человек не обязательно имеет большой ум. Только зная о работе и тела, и ума, можно познать правду. Коити Тохэй. Айкидо.

Начинающий должен практиковаться в достижении способности контролировать психическое состояние для сохранения хладнокровия при столкновении со всякого рода неожиданностями. Начинающий должен быть силён духом. Фехтовальщики и лазутчики древности тренировались в способности угадывать намерения своих противников и использовать собственный взгляд для того, чтобы лишить противника половины его боевой силы. Говоря современным языком, эти люди развивали гипнотические способности. Духовные аспекты. Психологический настрой. Омутацу Ояма.

Воин должен всегда видеть отдалённые предметы, как если бы они были бы отдалёнными. Он должен знать всё о мече противника, даже не глядя на него. Книга пяти кругов. Миямото Мусаси.

Техника внушающего взгляда тантристов заключалась в том, что из головного центра к глазам мысленно посылалось нужное чувство или приказ, которые там синтезировались с силой, направляемой из энергетического центра в животе. По мнению наставников, некоторые тантрические тексты (мудры), обеспечивали бессловесное понимание эзотерических знаний. Существует поверье, что у даосов есть сверхтайная техника и-цзу-чуй « указание в одном слове», позволяющая с помощью особых движений больших пальцев рук всего за несколько дней пробудить в спящем теле энергию куандалини, наделяющую человека необычными силами. «Мудра бесстрашия» (ладонь открыта и обращена наружу, большой палец согнут вовнутрь, посредством которой Будда якобы остановил рассвирипевшего слона, сдерживая ярость нападающего (слона) животного и предостерегая его от нежелательных действий. Почувствовав скрытую силу человека, великан покорился его воле. Прикладное применение нашли подобные жесты воинов-ниндзя. Известные как кудзи-ины, эти магические знаки гипнотизировали противника, парализуя его волю. Причудливые соединения пальцев оказывали гипнофизиологическое воздействие и на самого исполнителя, позволяя воину входить в нужное состояние. Транс воина. Масутацу Ояма.

В ковыльной степи не забушует даже подобие ветра, не всколыхнув цветущей травы Ая-ганга. Вдохни музыку, воздающую силу. Встань на тонкий путь чистотой искристого кристалла. Спокойным духом войди в манящую невероятность, в грозное предзнаменование волшебства, что да станут предвестниками более тёмных сторон бытия, таких чёрных времён в недалёком течении неудержимо неумолимой реки-времени в исходной концепции временных рамок. Внемлющим сердцем проникни в таинственную суть, обретись над обстоятельствами, перейди в другой мир.

— Что это с ним стряслось? – воскликнул было в насмешке один из сопровождающих, но это была последняя насмешка в этом чувственно пространственном измерении.

Охвати торможением отдельную кору головного мозга. Сохрани возбудимость сторожевых пунктов. Усиль контакт индуктора с перципиентом в парадоксальной фазе торможения. Да будет послание, скрытое узорами, что вонзится, будто солнечным копьём, сокрушая силу сознания и подсознания. Да вкусят плод неожиданных фантазий от запретных тайн в доступной им интерпретации, что развернутся в череде необъяснимых событий на этом зыбком берегу реки-времени. Да проникнутся объятием внушающего энергетического импульса, что продуцирует в быстрый интригующий миг незримая сущность всесильных глаз, таких зловещих иллюминаторов мозга. Свет внезапности. Так в пространстве замкнутых форм порождается редкий феномен воздействия, бесповоротно нагнетая в конформизм, необратимую зависимость от всесильной сущности не материального порядка. Угнетённость душ и бесповоротная послушность коммутаторов, что сформировали неожиданные ассоциативные связи в туманном пути, где свет как маяк, приманил, что двинулись, будто бараны на заклание по длинной дорожке мясокомбината, гонимые неведомым психическим принципом, что навис тяжело чёрной тучей незримо грозно повелевающего фактора. Но кто он? То был ли отрок, помеченный дьяволом?

Аккуратно и тихо въехала машина в тот квартал, где и находилась его квартира в обычном пятиэтажном доме ещё хрушёвских времён. Остановилась. Он вышел и свободно раскинул руки, ибо наручники были сняты послушными перципиентами. И уехала машина, уехали те, у кого он отнял память одного дня.

Не всё проходит бесследно. Он почувствовал неожиданную усталость в теле, в душе. Стоило пойти домой и уснуть, забыться.

Он пришёл, не поужинав, заснул, что никакие сны не потревожили даже частицу мозга, отработавшего на ярой интенсивности.

На следующий день, проспав до обеда, он никуда не выходил. А ещё на следующий день он приехал к ней.

Дверь открыла радостная Эльвира. Но увидев мрачное лицо Алика, поспешила укрыть эту радость, что выглядела в данное время как-то некстати, не ко двору.

— Ты видела новости. – говорил он голосом, что ещё не избавился от той усталости.

— Да. Самолёт разбился. Но… – отвечала она немного осевшим тоном.

— Не смог. Я не наместник бога.

24

Разум состоит в том, чтобы общаться с реальностью неподготовленным. И смотреть в лицо жизни неподготовленным – безмерно красиво. Тогда в жизни есть новизна, юность; тогда в жизни есть поток и свежесть. Тогда в жизни столько неожиданностей. А когда в жизни много неожиданностей, тебе никогда не становится скучно. Так говорил Ошо.

Мог ли он отнести это к себе? Могла ли проскопия, вот такое предвидение сделать подготовленным в жизни. Вряд ли. Потому что это само дальнее видение приходило неожиданно и мгновенно как квантовый скачок. И потому он может ощущать и свежесть, и новизну, и потому у него юность. Да что говорить, если он и находится биологически в такой поре расцвета. Что ж, потому он и примет неожиданность самых разных форм. А она и не преминула проявиться самым неожиданным образом, что он и проговорил вслух, что и не заметил, но заметила она и удивилась потому наибольшим образом. А слова его были таковы: «Надо бы в ночной клуб…».

Что ж тут удивительного, когда человек поры биологической юности, подступающий к расцвету, уже не школьник, подумывает об этом. Но ведь надо было знать его. И Эльвира знала. Но ведь почуяла она необъяснимой женской интуицией и воскликнула потому: «Пойдём вместе». Удивиться пришлось и ему. Она, не смотря на всю бойкость стремительно резвого характера, была, всё же, чужда к разным наклонностям такого направления. Она ведь и по уровню образованности немного отстала от обоих Аликов. И не будь в классе вот этих двоих чересчур уж учёных юношей, один из которых добился такого уж очень большим потом, настоящим трудом постижения положенной грамоты, а другой из территории мистически невероятного, то быть бы ей первой ученицей всего класса навсегда.

— Что-то есть, чего не могу понять. И что-то найду там, в ночном клубе. Может, это подсказка, а может шпаргалка… – пытался он объяснить вот такое стремление то ей, то ли самому себе.

В сумерки, когда вечер собирался уходить, предоставляя тёмной ночи все права,  собрались подготовлено, хотя и без ясной цели. Может, просто провести время весело, как и все остальные. Но ведь чувствовала она, что её невероятному другу далеко, совсем далеко от этого. Но тем и лучше. И азарт захватил бойкую Эльвиру.

Фонари уже изливали яркий свет, когда направились они в один из ночных клубов города. Это явилось их первым визитом в подобное заведение. И пошли они именно в тот клуб, что и указал Алику незримый, неведомый компас. Как квантовый скачок. Вот в этом и заключалась неожиданность, что в жизни и не станет скучно. Но больше это походило на поведение перципиентов, хотя, присутствовала осознанность…  Кто индуктор?

Любопытство было главным достоинством и в разуме, и в сердце Эльвиры, что и не удержалось, да и как удержать, что так и вырвалось в виде такого вопроса:

— Скажи, зачем всё это…?

— Месть.

— Какая месть? – изумление превысило всякое удивление, за которым последовал вот этот пресловутый азарт, ставший с недавних пор неизменным спутником её строптивого характера.

— Узнаешь.

Вот такой короткий ответ, за которым и скрыт весь тайный смысл. Пришлось Эльвире волевым усилием как-то унять это сильное и беспокойное чувство как любопытство.

Да, она была и счастлива, и радостна в эти дни как никогда. И при этом испытывала она глубочайшее чувство благодарности к этому человеку, к которому и так уже давно потеряно всякое равнодушие, даже тогда, когда он плавал по рингу вследствие нокаута. И не заметить это нельзя было, хотя она как-то стыдилась выказывать это на фоне общей трагедии, когда и объявлен всеобщий траур. Но ведь родители живы, и это самое главное. И они нужны ей, ох как сильно нужны, и она не одинока в этом. Возможно, от  этого человека, за которым в последние времена так и потянулся целый шлейф мистических таинственностей да феноменальных сверхвозможностей, и не укрылся такой коктейль немного противоречивых чувств, что однажды так и сказал он:

— Будь в радости. И я был бы такой же, если бы мои родители убереглись таким образом. Даже самый ярый приверженец альтруизма будет таким, конечно, пребывай он в здравом уме. Мы все фанаты эго, когда дело касается наших близких.

Вот так и ёмко. И расцвела она. Но ещё более пышный цвет приобрела, когда пошла вместе с ним в ночной клуб, да не просто так, а на дело, что, опять же, сокрыто сплошной пеленой таинственности, что так и является рядом с ним неизменным спутником, да и только. Вот и сейчас. Как доктор Ватсон за Шерлоком Холмсом. А любопытство распирает, да ещё как.

Ночной клуб «Золотое копытце» был наделён многими характеристиками подобных заведений. Алик с Эльвирой оказались впервые в этой сфере, и потому не могли выделить что-либо такое, что было бы присущим только этому клубу с таким хлёстким названием.

— Мой дед, про которого я рассказывал, служил ещё солдатом Советской Армии в учебке, в одном большом городе, где через улицу увидел однажды ресторан «Серебряное копытце». И сразу он вспомнил известную сказку с таким названием. Говорил, что желание было большое, попасть туда. «Наверное, как в сказке было. Но куда нам, начинающим курсантам учебки, ещё совсем зелёным солдатам» — так и вспоминал он. – говорил Алик, усаживаясь за свободный столик, что укрылся тихо в тени, что и не заметить слегка опьянённому, а может, и одурманенному взгляду, лишённому остроты наблюдательности.

— Наверное, назвали так, чтобы не повториться. – сказав, Эльвира оглянулась взглядом вокруг, выказав немного то. что ей немного не по себе.

— Зато ассоциация – золотая нога футболиста. – подметил Алик, чем-то довольный собой.

Конечно, это далеко не библиотека, где приходят за знаниями, проводя в тиши такое вожделенное время, что и могут навевать сами книжные полки, хранящие мудрость всех времён и народов. Здесь же была совсем другая вожделенность, самый прямой антагонист атмосфере благости и тишины, в которой и черпаются знания. В этом пространстве весьма активной музыки, телодвижений, голосовых связок, весьма вольготно изрыгающих всякие разности предельного и беспредельного, черпаком и вливали до краёв самых совсем другое свойство иного толка. Но, у каждого свой выбор.

Заказывал, как и положено, Алик. Джинтоник и апельсиновый сок не замедлили в своём ожидании. Но как-то расторопен был и услужлив непомерно этот парень, которого, наверное, можно было назвать официантом. Но с чего бы? И тут Эльвира взглянула чересчур внимательно на спутника. Он ей рассказал накануне про случай в полицейской машине.

— У меня было такое ощущение, что я оставил своё тело и со стороны посмотрел на событие и повлиял на него. – говорил он тогда, напрягая и до того феноменальную память, пытаясь понять, осмыслить свою очередную сверходарённость, сверхвозможность, что и посыпались как из рога изобилия после тех неизвестных для него времён.

К джинтонику Алик не прикасался. Пил только апельсиновый сок. Эльвира также следовала за ним. Но стоило спросить, и она спросила:

— А для чего джинтоник? Ты же заказал… . Или тренировки?

— Мне не нужно изменённое состояние сознания.

Вот таков и ответ. Так и может сказать он, наделённый неизвестно ещё чем, что и открываются с самой неожиданной стороны. Но поняла она, что начинается дело. Но что за месть?

Никто не садился за столик, укрывшийся в углу, в тени небольшого ветвистого деревца, что примостился в большом горшке, подобно домашнему цветку. Но знал ли кто, что территория эта стала временно заповедной, что и не ступить.

Было у неё ощущение, что всесильный спутник, а он и стал таковым, что и нет сомнений, выбрал точно место и время для этой неведомой мести, что и свершится неотвратимо. Стоит подождать.

Музыка дикой ярости, взорванных эмоций заставила, не то слово, повлекла за собой неудержимо почти всех посетителей этой территории благостных утех, мимолётных грёз, что и заволновалось всё это неукротимое пространство. Они не последовали этому массовому увлечению, что, в общем-то, и приятно само по себе. У них другая цель.

Так и крутилась музыка время от времени, заставляя бесноваться и радоваться безмерно. Ты на этой территории. Так и шло. И, свободных мест за столиками становилось всё меньше и меньше. Кое-где приходилось и потесниться. Но они продолжали вольготно восседать, ибо никто и не смел, ступить, войдя под покров неведомой силы. Но кто знал? Да было ли это место, отделённое пространство от территорий бытия?

За соседним столиком царило во всю шумное веселье, обыденное явление для такого заведения. Как-то стоило прислушаться… . И взглянула Эльвира на спутника, и узнала сразу быстро, что он и делает это целенаправленно.

Разговоры ничего не стоили, чтобы так прислушаться к ним. У Эльвиры скоро стали, как говорят, опухать уши от разных слов, половина которых и не войдут в словари, от разных таких бессмысленных междометий. Но скоро что-то стало проясняться и дли Эли, тогда как её друг, то ли напрягся, то ли весь превратился в каменного идола. Разглагольствовал один, что и сидел боком к ним, что и не разглядеть подробности чересчур довольной морды, что выражал явно его рассказ, что и слушали с большим интересом такие же морды и шумные девицы в придачу:

— А она, вот эта старушка с внучком и болтает, болтает. Я рядом сижу, никому не мешаю. Она потом перестала болтать и положила рядом этот мобильник, и чего-то стала копошиться там, в сумочке. Ну, я никому не мешаю. Просто прихватил мобилу и покатил тихонько. А она всё копошится. – дальше прокатил довольно ехидный смешок, который не прочь были поддержать и шумные девицы, так что говорить об остальных таких же мордах, которых сама природа не пожалела, обделив безжалостно благородными чертами интеллекта, что только и днище смрадной вонючей грязи. – Ну, чо, просто так халява. А дорогой. Зачем он старушке с ума выжившей. Скоро ей с ангелочками разговаривать. – смешок поднабрал высоту. – Но, думаю, кому бы позвонить. И тут одна мысль появилась… – оказывается, природа наделила мыслить. – Позвоню в аэропорт. Кент один оставил номер. Он один раз так подшутил – весь аэропорт на уши поставил. Ну, думаю, позвоню.  Но сначала поехал… и позвонил. – последовал не смешок, а смех гомерический, что поддержали все за столиком искренне, не искренне. – Все повыскакивали. И я под них подкосил… тоже бегаю как угорелый. Но спектакль! – дружный смех всей компании был благодарностью.

— Вычисляют как-то. Вышли, наверное, на эту старушку. Симка-то её. Представляю… — говорил сквозь дикий смех другой морда такой же сущности внутренней.

У Эльвиры как никогда вскипела злость. Вот она цель! Но она увидит, потому что она знает сейчас как никогда. И стоит взглянуть на друга, что приготовился каменным идолом на что-то такое, невообразимое и, может, страшное по сути. И память молнией высветил тот эпизод накануне, те слова, тот рассказ и опять одну цитату наизусть, что и пришла неожиданно, от тайного вдохновения.

Сидели они в зале. Смотрели телевизор. Родители как бы хлопотали на кухне, стараясь не выказывать любопытства, что так и распиралось непомерно. Не просто друг дочери, хотя одно это стоит любопытства, но и какой-то предсказатель, такой Нострадамус, что и на самом деле спасший им, что, ни на есть, жизнь.

Печаль переполняла его глаза, когда он рассказывал обо всём. Но вдруг, как-то не к месту он вспомнил одну статью «Магия взгляда» из журнала «Эхо планеты», прочитанную им у деда, также аккуратно вырезанную, как и остальные, автором которого был, как говорил он, Виталий Правдивцев. Она вспомнила его, потому что и видела один раз по телевизору, когда тот давал интервью. А он, неординарный одноклассник, всесильный властитель памяти, тогда процитировал почти наизусть, опять же с его слов, один отрывок по сильной просьбе её, и это сейчас, здесь, было совсем к месту, к этому моменту ночного клуба, как предвестник таинственной невероятности, о чём она и не сомневается…

— С древности известны случаи, когда от чужого взгляда погибали люди. Об этом почти две тысячи лет назад говорил Плиний старший, который дожил до 79 года нашей эры. О фактах убийства взглядом рассказывал и вернувшийся из Азии знаменитый путешественник девятнадцатого века Дюмон. И не только он…  Вот история, которая произошла в Индии в 80-х годах девятнадцатого века и о которой поведал перед своей странной смертью высокопоставленный чиновник К. Во время охоты он со своими приятелями убил слона и тут лишь вспомнил, что не взял с собой специальный нож для вырезывания клыков. Оставив слуг охранять слона от диких животных, англичане отправились на ближайшую плантацию за ножом, решив заодно там и позавтракать. Когда через два часа они вернулись, то они обнаружили престранную картину: перепуганные слуги прятались по кустам, а несколько малорослых грязных дикарей вырезали драгоценные клыки из их трофея. Возмущённый К. приказал карликам убираться прочь. Но те в ответ только нагло рассмеялись. Слуги прогнать их наотрез отказались: «Это муллу-курумбы. Их трогать – верная смерть…». «Что за чушь?» — и взбешенный К. (надо отметить, мужчина рослый и в расцвете сил) в ярости схватил предводителя курумбов за волосы, бросил на землю и несколько раз ударил нагайкой. «Карлик быстро вскочил на ноги, но, к моему удивлению, не убежал, а продолжал смотреть на меня, не спуская глаз…  От взгляда этой гадины я почувствовал буквально тошноту…» Странное это состояние, впрочем, не помешало высокомерному англичанину высмеять насмерть испуганных слуг, которые что-то бормотали про «змеиный глаз». Он продолжал смеяться над этим «глупым и суеверным народом» весь вечер… .  А на следующий день этот чиновник, встававший обычно очень рано, еле-еле проснулся к полудню. К вечеру сильно разболелась правая рука. Та самая, которой накануне он так лихо отхлестал «мерзкого карлика». А на третий день он и вовсе слёг: его охватили непонятная слабость и какое-то странное «утомление» во всех членах. «Словно в меня свинец влит вместо крови», — жаловался он близким. Врачи никакой болезни обнаружить не смогли. А состояние между тем всё ухудшалось: пропал аппетит, стала мучить бессонница…  Здоровый, румяный, атлетически сложенный человек за четыре дня превратился в скелет. На девятый день у К. отнялся язык, а на тринадцатый он умер…

Эльвира так и слушала его, как всегда затаив дыхание. Но видно было, что он находится где-то там, может, в том таинственном месте всегда таинственной Индии. Но кто знает? Может, и спохватился он, когда огляделся немного недоуменно, но заметила она в глазах его какое-то сияние, что было схоже с огнём неукротимого азарта. Тогда так показалось. И, выходит, не ошиблась она. Он применяет этот приём загадочного народа в самый разгар момента омерзительного смеха от бессовестных душ скудных разумом под покровом ночного клуба. Высветился незримый мост, что соединит с самим исчадием ада. Никто не знает.  Таинственная биоэнергетика. Да было ли такое на этой территории?

Но тогда, накануне, важным было не это, было другое, что подчеркнуло выразительно его внутреннюю суть. Не смотря на всю остроту горечи, на такое сострадание ко всем этим людям, которых он никогда не видел, не знал, но которых не смог спасти в силу сложившихся обстоятельств, он сказал тогда эти слова. Они и подняли его на высоту неимоверную в её глазах, чем все проделанные им чудеса из теории невероятного.

«Это жизнь. А я так хотел взлететь над течением судеб, хотел помочь, отвратить от всесильного рока. Подумал, что я всесильный властитель реки-времени. Не так, далеко не так. Скорей, я пешка в неизвестной игре. Видимо, предназначение. Но, пусть так, пусть. Будь в радости. И я был бы такой же, если бы мои родители убереглись таким образом. Даже самый ярый приверженец альтруизма будет таким, конечно, пребывай он в здравом уме. Мы все фанаты эго, когда дело касается наших близких».

Была ли в арсенале эта музыка? Может, и упряталась в пребольшом скоплении кассет и дисков. Но наступил её черёд, и вырвалась она со стоном, ибо это и был тягучий стон и скрипки, и виолончели. И окуналось всё в витающую дымчатую пелену печально синего света. И застывшие лица поблекшего цвета мертвецов не могли выразить подобие всколыхнувшейся ряби тихого стонущего озера над плавными невольными телами, что повиновались неотвратимо чарующей музыке в плену зловещей экзистенции.

Как лунный пейзаж… ковыль на ветру. Серое поле, огромное поле. Одинокий путник затерянного пути под бледным светом луны. Не дойти, никогда не дойти до цели, что затеряна навсегда в бессмысленном пути, где лишь пустота истомлённого сердца. О, раб неведомой воли!

Её не коснулось и потому она свидетель неведомой магии на этой территории, где разом исчезли надежды на грёзы, невинные утехи, чтобы оторваться далеко-далеко от всего бытия. И увидела она того, что навлёк странную музыку, стоном терзающую душу, заслоняющую разум. Не смотри, не становись на пути нечеловеческих глаз. Лучи направленной биоэнергетики, как два тоннеля, извергающие страшный блеск, свет неистовости духа, сама всесильность выраженного индуктора. Вот он – «змеиный глаз»!  Потрясена. В который раз. «Неужели он собрался убивать его, наслать замедленно мучительную смерть…» — лишь слабый проблеск от здравствующего сознания. Но было ли так?

Коснулось напрямую этого парня, когда остальные составили лишь фон отсутствующих мыслей, тревог, надежд. Извивался как змея, не то слово, ибо эти твари, бесподобные хищники, наделённые изысканной грацией. Скорее, верёвка в руках манипулятора, что движется по воле указующего. Так и он придвинулся к ним, извиваясь, как танцующий зомби.

Нет, он не извлёк сознание, скорее загнал в резервацию, куда потеснилась вместе с ним душа, давно свободная от всяческих зачатков совести да утверждённых комплексов от критериев морали. Творилась месть, не описанная в истории.

— Я не смог спасти тот самолёт. Не поверили, и не могло быть веры в чистоту помыслов, потому что была она растоптана сапогом безмозглости от грязных душ, что были, есть и будут везде и всегда. Не переучить, не воспитать. Но ты достался мне, как самый последний раб моих повелений. Я знаю, что я сделаю.

Глаза страха выказывали ясно, что сотворилось во всей этой мелкой душонке, что и мозг вывернулся наизнанку. Хорошая учёба. Но через что?

— Я мог ядовитым глазом отдать тебя на съедение червям неизвестной болезни, что врачи не обнаружат, но увидят все агонию существа без всякой пользы. Не буду делать этого, сделаю другое. Я отдаю тебя под суд твоей собственной совести, что я сотворил из ничего. Ты будешь жить с этой новой штукой в себе. Он самый лучший палач. Живи.

Неведомый хирург так и покопался пинцетом незримым, что дворняга в грязной помойке. Переворошил, изменил. И когда взыграл задиристо азартно привычный ритм бешеной музыки, остался этот раб наедине с палачом безжалостно тонкой струны, что цепкими когтями да обхватил всю ничтожную суть. Соседям за столиком только и оставалось, как переглядываться изумлённо на неожиданную перемену, что сотворилась с этим всегда весёлым парнем, в лице которого чёрной тенью вселилась вечная печаль. А в глаза лучше и не смотреть.