Ковыль, лишь только ковыль. Трава полинялая, поросшая, встрепенулась,

колыхнулась на холодном ветру. Огромное поле, дикое поле. Тихое небо,

безрадостное небо серых облаков. Всё ли было так?

Последний ветер мрачного дня.

********************************************

Мог ли объяснить мне разум тогда?

Он повернулся медленно.

Я не чувствовал землю в этот миг. Она словно уходила из-под ног.

Всё превращалось в иное и становилось в каком-то подвешенном

состоянии: и деревья, и дома, и толпа, и само тело моё, и рассудок,

и вот эта реальность бытия. Реальность ли? А истина? Была ли она?

Это было далеко за границей реальности, по ту сторону её.

Он повернулся медленно.

Сплющенная пальцами монета по категории чуда стояла далеко позади,

являясь лишь сортом пониженного уровня.

Что было это?

Глаза его не источали легко читаемую злобу, ненависть. Было что-то в них

такое, неведомое, пожирающее незримым огнём всё вокруг. Энергия

неизвестно чего исторгалась оттуда, из глаз его, подчиняя, парализуя в

пространстве бытия. Но улавливал разум, и проблеск мысли был в том, что

направлено всё это против того, кто посмеет тронуть струны души

бесцеремонно и грубо, и даже с угрозой.

— Медленно положи на землю. – звук металла резал душу, словно лезвие

ножа по сковороде.

Но где находились мы? И был ли этот квартал убогих домов? Рябили волны

и воздух был не тот, и не та реальность. Будто раздвинулись границы

запредельного. Но не всё, не всё было в этом. Неуютность души. Вот в чём

была главная причина, и потому хотелось покинуть это место, уйти, забыться.

Но каково было тому, на кого обратился взор, исторгающий невидимые

волны, таинственные лучи неведомой энергетики? Каково было ему, жалкому

и ничтожному? А он был таковым в данный миг. Секунды, минуту назад

бывший воплощением подлости и зла, наделённый определённой властью

с помощью этого пистолета, превращался в данный миг в некое подобие

гадкой лужи, такой вязкой слизи, что воняет отвратительно, что никогда не

прикоснёшься рукой. Таковым представал этот незнакомец, посмевший

наставить на него оружие, что превратилось теперь лишь в ненужный

предмет. Но где эти глаза, в которых легко читались ненависть и зло? Ужас,

панический ужас перед неизвестностью страшной и карающей вселился

вместо них.

И видели все, и знали, и запоминали. Незнакомец повиновался

незамедлительно. И оружие лежало на земле без угрозы, без пользы. Но

ведь кольт уравнял всех? И где же сейчас эта незыблемая поговорка

бравых ковбоев Дикого Запада?

Но вернулась реальность, та реальность, которую мы знали с рождения.

И понимал я, что сплющенная пальцами монета, точно как и двухпудовка

на вытянутой руке, являлись следствием, итогом невероятной физической

силы молекулярных составляющих мышц, мускулов, самого мяса, живого

мяса. Они выполняли приказ, поступающий от мозга, от глубин духа. Но

что же было недавно?

Когда прошло всё это, один из толпы выступил резко вперёд и нанёс

удар незнакомцу, напоминавшему сейчас неподвижного, безмолвного

истукана. И распластался он рядом со здоровенным бугаём, который

вследствие своего крепкого природного здоровья, приходил в себя. В

недоумении он оглядывался вокруг, пытаясь внять, понять, вернуться

вновь в этот мир. Не знал он, что пропустил такое, во что невозможно

поверить. Может, кто расскажет ему?

А незнакомец распластался в пыли. И я зауважал этот квартал убогих

домов, слывущий таким уж криминальным, что опасно сюда и соваться.

Да. Здесь понимали справедливость, придерживались её и уважали.

И были встречи пожилых мужиков, с детства гонявших мяч, игравших,

слонявшихся по этому неизменному кварталу всё тех же улиц и домов.

И стал я своим, и потому была радость в душе. И знал я, что это был урок,

что не забудешь никогда.

*****************************************

Я спустился вниз, в поле. Первый снег осени лишь только покрывал его.

Взгляд мой устремился на неё. Белый цвет крупных снежинок на фоне её

света выделялся отчётливо в темноте наступающей ночи. Я не щурился,

я смотрел спокойно, ибо она не испускала лучи, как дневное светило, дающее

жизнь.

В этом поле стоял я одиноко перед ней. Мы были один на один. Полная

луна и я. И лишь искры снежинок этой осени вставали между нами. Но ветер

не мешал нам, даря спокойствие и тишину.

Я делаю первый шаг через поле. Я пойду туда, где чёрной линией наметил

горизонт непроходимый лес густых кустарников, густых деревьев. Там дикая

яблоня, там дикая смородина, там боярышник. Ждут ли меня последние плоды

ушедшего лета? Я делаю первый шаг через поле. Я иду в Шибирь.

********************************************

Обратно мы ехали не на трамвае. Нет. Обратно мы ехали на «тойоте»,

на роскошной «тойоте». Нас вызвались добросить до дома. Отнюдь не все

были бедными в этом, всё-таки, сером, бедном квартале. Многие выходцы

этого края являлись в данное время высокопоставленными чиновниками,

крутыми бизнесменами, а то и навороченными олигархами. Конечно,

выходцы из этого края были весьма уважаемыми людьми и по ту сторону

нашего повседневного мира, ибо каждый второй был в местах не столь

отдалённых, или же предстояло побывать, особенно из подрастающего

поколения. Они-то в этом краю почётом и уважением пользовались на

более высоком уровне, чем выше перечисленные господа. Ну, а чемпионы,

мастера единоборств и не только, но и из других видов спорта являлись

здесь предметом особой, особенной гордости. И что было удивительно

для меня, что такую же гордость они проявляли и за выходцев, ставших

весьма заметными в мире культуры, и, особенно, радовались за доктора

наук. В этом квартале знали своих, и если что, горой, всем кварталом

могли встать за своего.

Мой родственник был явно навеселе. Встреча с некоторыми друзьями

детства, оставшимися навсегда в этом квартале, была пышной. Даже

чересчур. В этих краях он был свой. И временами, нет, нет, да и

проскальзывала внутри сущности моей зависть. И думал я, почему

же я не отсюда.

В этих бараках этого квартала, построенных ещё на заре индустриального

подъёма нашего города, в эпоху строительства социализма, перед той Великой

войной, квартиры были сплошь коммунальными. Быть может, сейчас в наши

годы далеко не так, как было в военные, в послевоенные годы, но всё же дух

того коллективизма, дух братства продолжал таки витать в этом краю. В

нашем же респектабельном районе; где сам расцвет рекламы, где дома

ультрасовременного стиля; где сплошь евроокна; где соседи, живя бок о бок

на одной лестничной площадке, не знают друг друга, и не хотят знать, этого

духа, что помог выстоять, победить, этого духа взаимовыручки и братства

не было, им даже и не пахло. И как мне хотелось быть в эти минуты, когда

роскошная иномарка развозила нас по домам, выходцем из этого, всё-таки,

бедного, но изумительного края. Может быть, это было преувеличение, но

так тогда мне показалось.

На следующий день я поехал в гости к своему родственнику. Мне никогда

не доводилось бывать у него, хотя родители, бывало, ездили к нему в гости.

Хотя, однажды они брали меня с собой, но этого, в силу того возраста, в

котором я тогда пребывал, не помню.

Жил мой родственник в респектабельном районе. И дом был выстроен,

как подобает, в ультрасовременном стиле, что показывало ясно свою

принадлежность хозяевам хорошего достатка. И буквально все квартиры

с улицы украшали евроокна, как признак всего этого.

С домочадцами моего родственника, которые являлись и моими

родственниками, я был знаком. Встретили меня радушно, с обильным

чаепитием. После чего он пригласил меня в отдельную комнату, которая

являлась, можно сказать, его кабинетом. О-о, это был просторный кабинет.

И в первую очередь посетителю бросались в глаза книжные полки,

заставленные сплошь от пола до потолка. В этом плане нас многое роднило,

и не только в плане генетическом, но и в духовном. Я, как и полагается

приверженцу книг, не только Интернета, тут же стал просматривать

названия, кое-где и перелистывать. Знакомство с незнакомыми книгами – это

тоже интересное занятие. Он смотрел на всё это положительно, даже радостно.

— Дети мои не интересуются этими книгами как ты. Надежда на внука. – как

бы проговорил он между делом.

Быть может, я долго разглядывал бы книги, если бы взору моему не

предстало другое, что заставило меня незамедлительно отвлечься от

прежнего занятия и переключиться целиком на это материальное

обстоятельство. А оно заслуживало столь пристального внимания к себе.

И удивляться ли мне в очередной раз, в который раз?

Я всё ещё находился под впечатлением вчерашнего события, которое

врежется в память очень остро и останется на всю жизнь. И вот такую

инерцию эмоционального состояния продолжили они, потому как были

они в двух экземплярах. О-о, вот это были экземпляры, далёкие, совсем

далёкие от обыкновенности.

Это были гири. «Ну и что такого?» — могут сказать про это. Можно сказать

вот так не увидев их, а их надо было видеть. Это были далеко не те гири,

что сразу всплывают в памяти, в сознании, далеко не те. И стоит мне

обрисовать их, как говорится, детально.

Это была двухпудовка, к которой металлическими проволоками были

привязаны гантели. Одна из них, такая сборная, весила тринадцать

килограммов, другая же, такая литая, цельная, весила шесть килограммов.

Всё это сборище составляло пятьдесят один килограммов.

— И сколько раз поднимаете? – спрашивал я с любопытством, прекрасно

осознавая, отдавая себе в этом отчёт, что всё это сборище поддаётся ему.

— Двадцать два раза толкал. Это рекорд. Давно это было, в молодости.

Другой бы, глядя на него, ни за что не поверил бы, но я не то, что верил,

я знал, потому что знал его реальную силу. И я живо представил это.

Другая гиря привела меня всё же в изумление большее, чем вся эта

сборная из двухпудовки и двух гантелей. На это надо было посмотреть.

Это было своего рода произведение искусства. Это были две двухпудовки,

соединённые не трубой, а сплошным металлическим стержнем. При этом

ручки от двухпудовок были срезаны сваркой, но всё равно вес такой

оригинальной гири составлял порядка шестидесяти четырёх килограммов.

Вот к ней-то я прикоснулся и с трудом, с большим трудом оторвал от

пола.

— И вы её тоже толкаете? – спрашивал я, еле отдышавшись от недавней,

непосильной работы.

— Толкал пять раз. Это тоже рекорд, и это тоже было в молодости.

И это я представил, и это я понимал. Но как всё это связывалось с его

телосложением.

— Что-то жарко в доме. Футболку надо одеть. – говорил он тем временем,

снимая рубашку.

Угадал ли он мои мысли? Но надо было смотреть на это тело. Аналогия

с телом, с торсом Брюса Ли напрашивалась сама собой. Боевой механизм

без единого грамма лишнего веса. Мясо, живое мясо дышало молодой

свежестью, готовое мгновенно среагировать на любой внешний раздражитель.

И это в его возрасте?

Но понимал я, понимал, что такой внешний фасад украшает и внутреннее

убранство, внутренняя отделка. Вчера я был свидетелем этого. И мне хотелось

узнать всё это. Не терпелось. Но я брал себя в руки и ждал, терпеливо ждал

раскрытия его тайны.

Быть может, спустя некоторое время, он начал издалека, не сразу, но и это

Было важно. А начал он со своей библиотеки.

— Все обращают внимание сразу на книги, а потом на гири, приходят в

изумление, и просят тут же, здесь же поднять. И приходится толкать, как

говорится вещественно доказывать. Сегодня я не буду. Но по глазам твоим

вижу, что веришь. Ладно. Я хочу тебе про книги рассказать. Знаешь, авторы

многих этих книг в широком кругу совсем неизвестны, а вот в узком кругу,

где занимаются этим делом, где интересуются этим делом, они, люди весьма

уважаемые, с большим авторитетом. Ты сейчас думаешь, что за авторы, авторы

этих книг. Скажу сразу, это спортивная литература, а точнее теория и методика

в спорте высших достижений. Такие фамилии как Бернштейн, Верхошанский,

Николай Озолин, Эдвин Озолин, Бойко, Репин тебе о чём-нибудь говорят? Не

только они. Их много, очень много. Ты же любишь книги читать. Слышал про

них?

— Нет. В первый раз слышу. – помотал я головой в знак отрицания, но при этом

чувства стыда не испытывал, ибо их могли знать только в узких кругах.

— А вот зарубежные авторы Хилл, Уилт, Нёккер, Калева Ромпоти, Банистер,

Рендель, Тейлор, Синисало и многие, многие. Их тоже знают только люди этого

дела. Ты ведь про них ничего не слышал. Агата Кристи, Толкиен, Дуайт Роулинг,

Стивен Кинг. Все знают их, они у всех на виду.

— Никогда не слышал. Они тоже авторы про спорт высших достижений? – лишь

кивал головой в знак согласия и спрашивал по инерции.

— Когда тренируешься, ты должен знать, как тренироваться, ясно представлять,

что даёт то или иное упражнение и так далее. Ты должен знать многое, если не всё

по анатомии, физиологии, психологии. Да, психология, спортивная психология.

Один из самых известных представителей этого вида психологии Анатолий

Алексеев. Я конспектировал его работы. Вот тетради. Cмотри.

Внизу отдельными стопками располагались тетради. Среди всего этого множества

книг, они, расположились неприметно на нижней, крайней полке, в глаза не

бросались. Я тут же моментально прильнул к ним. Общие тетради. Сколько их?

Это был труд, труд накопления знаний, готовые помощники в этом деле.

Машинально вытащил одну из них. Из середины. И так же раскрыл её где-то на

середине. И ничего не мог понять. Хотя, понимал я, что это из теории и методики

тренировок.

Он являлся для меня сейчас великим мастером. Но к этому добавлялось у меня, в

моём представлении, и звание теоретика, и не исключение, звание тренера, тонко

знающего своё дело.

— А Вы работали тренером?

— Нет, я не работал тренером. – отрицал он свою причастность к этой прекрасной

профессии.

— А Вы…? – и тут же осёкся я, хотя внутри меня давно уже проживало вот это

здоровое чувство любопытства, которое я еле сдерживал в узде.

— Калымлю всяко-разно. Так что без денег не живу. – отвечал он расплывчато,

туманно, даже очень.

Утолил ли он моё любопытство или нет, но я решил впредь не спрашивать его

об этом. Какое моё дело. И так, похоже, я учусь у него многому. А сколько

предстоит? Я это предчувствовал. А он, как будто предугадав ход моих мыслей,

продолжал:

— На соревнованиях должен быть определённый настрой духа. Атлет должен

быть или в состоянии яростной сверхмобилизации, или в состоянии спокойной

боевой уверенности. Когда я говорю про состояние спокойной боевой уверенности,

то у тебя возникает сразу ассоциация с бравым ковбоем Дикого Запада. Стоит он

спокойно, очень спокойно, а потом резко, как молния, выхватывает кольт и разит

противников наповал.

— Да. А как Вы угадали? – опять удивился я.

— Ничего сложного нет. Почти у всех возникает такая ассоциация. Все мы смотрим

фильмы про ковбоев. А теперь я говорю про яростную сверхмобилизацию. У всех свои

ассоциации, но связанные только со злостью. Всё это так. Я же представляю себе

яркую картину в виде пантеры перед прыжком и при этом с горящими глазами,

а затем яростное нападение и такая же яростная расправа. Ну, а состояние

спокойной боевой уверенности я сопоставляю со змеёй перед моментом охоты.

Но к чему я это всё говорю? А говорю я к тому, что ты должен научиться владеть

психотехникой. Как думаешь?

— Я не умею этого. И про психотехнику слышу в первый раз. Но я хочу учиться.

Я хотел бы быть вашим учеником. – говорил я честно, и была у меня убеждённость,

которая, в общем-то, появилась уже вчера, после того события в его родном

квартале.

— А ты уже мой ученик. Так что слушай дальше и запоминай. Потом будешь

проделывать это. – тут же пояснил он мою роль, с чем я внутренне сразу же

согласился.

— Я сейчас кое-что скажу про актёрское искусство. Что ты думаешь по этому

поводу? Как это связать со спортом, с единоборством, с тренировками?

— Даже не знаю, что сказать. – недоумение и не знание, вероятно, вполне

выражались на моём лице.

— Ты видел, конечно, как выражают радость футболисты после забитого гола.

О-о. Полный артистизм, да и только. И у каждого своё. Но я расскажу тебе не

про этот артистизм, а про такой, что поможет готовиться к соревнованиям. К

этому методу прибегают сейчас, многие прибегают. Я уверен в этом. Так вот.

Многие признают, что актёрское искусство сделало большой прогресс

благодаря работам Константина Сергеевича Станиславского. Он, можно

сказать, придумал свою систему тренировок будущих артистов. Актёр

работает с воображением, играет, манипулирует с воображением, он

вживается в образ, в жизнь героя, видит, познаёт его внутреннюю сущность,

полностью вживается в него, полностью живёт его чувствами, его

переживаниями. Полное перевоплощение. Здесь мы видим пример

активнейшей работы правого полушария мозга. Левое полушарие мозга,

практичное, отвечающее за логику, в данном случае отдыхает. Я говорю

это к тому, что ты должен быть артистом на тренировке. В монгольской

национальной борьбе, в бурятской национальной борьбе победитель

исполняет танец орла. Ты это знаешь. Это отличный танец. Он имитирует

полёт орла. А орёл, как известно, птица рода хищников. Он – настоящий

царь неба степей. В парящем полёте он высматривает жертву посреди трав

степей. Летай как он, и высматривай жертву, и пусть этой жертвой в

повседневности будет предполагаемый соперник на соревнованиях.

Он прервал свою такую, как бы яростную эмоциональную речь. И в

наступившей тишине моё воображение внимательного слушателя по

инерции продолжали полёт орла на высоте, большой высоте, над

бескрайней степью, над травами зелени, над яркими полевыми цветами,

где притаилась жертва, и маленькое движение, и ринусь камнем вниз, и

когти мои вонзятся в упоении охотничьей страсти.

Наконец-то рассеялся туман воображения и оглянулся я кругом, на полки

книг, на тетради с конспектами, на необыкновенные гири, на него, моего

учителя. Но пауза продлилась недолго, ибо продолжал он дальше:

— Я не только конспектировал, но и делал вырезки из разных газет. Многим

из них много лет. Смотри. Вот это из «Советского спорта» от 30 июля 1988 года.

Рубрика «Звёзды спорта в гостях у «Советского спорта». И называется статья

«Майк Тайсон: жить и умереть на ринге». Прочитай там, где я обвёл.

Он подал мне уже видимо заранее приготовленную вырезку из газеты.

Была она не то, что пожелтевшая, но давнишняя, старая, в верхнем уголке

которой была проставлена та самая дата выпуска газеты. Это было интервью с

легендарным боксёром. И я стал читать то место, что было обведено ручкой с

красной пастой:

— Я вырос в Бруклине, одном из самых бандитских кварталов Нью-Йорка…

— Вы помните свой первый выход на ринг?

— Да, это было подобно вспышке или удару молнии, или тому, как человек

влюбляется с первого раза…

…- Вы согласны с тем, что вас называют «убийцей» на ринге?

— Сложный вопрос. Я не стану торопиться ответить на него отрицательно.

Моя цель – и это правда – поработить противника, парализовать его волю,

мысль. Я его уничтожаю как личность. Про меня говорят, что я люблю делать

больно, что я жесток, что такова моя жизненная мораль. Но ведь я занимаюсь

делом, в котором принято делать друг другу больно! Не я придумал эту игру.

Бороться, чтобы выжить. Эту мораль – и никакую другую! – я прочно усвоил

в детстве на Роквэй авеню в Бруклине.

— Говорят, после первых ударов боксёр на ринге звереет. Жестокость в

профессиональном боксе – что это? Непреложный закон, необходимость?

— Правило игры. Если боксёр не знает этого правила, он не может бороться.

Помните замечательного боксёра Ховарда Дэвиса? Потрясающие данные,

уникальная техника, блистательная карьера. Но он не был готов умереть на

ринге, и поэтому он не был чемпионом мира. Поэтому он проиграл.

…- Деньги – что они принесли вместе с собой в вашу жизнь?

— Они помогли мне осуществить свои детские мечты, моё представление о

богатстве и немного о счастье. С помощью денег я построил себе новый дом

в Нью-Джерси. Я молод, богат. Разве это не здорово?! Но деньги не могут дать

чувство безопасности. Они не индульгенция и не пропуск в рай. Когда-нибудь

я умру и не смогу взять с собой в преисподнюю (почему в преисподнюю? Так

мне кажется) ни одного автомобиля, самого дешёвого, ни одной комнаты из

своего будущего дома. Я ничего не смогу взять с собой. Поэтому надо быть

уверенным прежде всего в самом себе. Я сам – моё богатство, а не деньги.

— Как вы представляете себя со стороны?

— Я вижу себя чемпионом всей планеты, самым сильным на Земле. Я – сын

человечества. Но я ещё и американец. А Штаты – это страна, которая

интересуется только людьми «номер один». Быть вторым здесь всё равно,

что быть сотым или тысячным. Поэтому я буду первым…

О. Полонская.

(По материалам зарубежной печати).

С газетной фотографии смотрел на меня Майк Тайсон в боевой стойке.

— Да, громко сказано: «Я — сын человечества». – проговорил я всё же в

некоторой задумчивости, чем с какой-то подоплёкой иронии.

— Он был тогда молодым. Если не ошибаюсь, шёл ему тогда двадцать

третий год. Был он в самом пике боевой формы, на самой вершине успеха,

славы. Самый молодой чемпион мира в истории профессионального бокса.

Головокружение запросто сыграет свою роль. Вот и казалось ему тогда, что

он самый особенный человек на планете. Это потом у него были поражения,

даже жестокие поражения; это потом у него были скандалы, озвученные на

весь мир, по всем средствам массовой информации; это потом у него были

кризисы в финансовой сфере из-за бездумного транжиривания денег. Здесь,

на этой фотографии он молодой, успешный, не знающий, не подозревающий,

о таком своём будущем. И всё равно он – великий боксёр, у которого надо и

нужно учиться. Даже хотя бы для того, чтобы не повторять его ошибок.

Я знал про это и потому был согласен полностью с таким выводом.

— Мы будем смотреть его бои, анализировать. И не только. Мы будем

смотреть самые запоминающиеся схватки из вольной и греко-римской

борьбы, самбо, дзюдо, каратэ, кунгфу, из боя без правил. У меня записано это

и на плёнках, и на дисках.

И тут я обратил внимание на южнокорейский телевизор LG в углу.

За обилием книг и необыкновенным видом гирь я как-то не приметил

эту необходимую бытовую вещь.

В тумбе, в отведённом месте под телевизором, видеомагнитофон и

DVD – плейер. Была рядом и полка, которую замечал я сейчас. Рядами

располагались на ней видеокассеты, диски. Это была уже видеобиблиотека.

Мне предстояла серьёзная учёба.

*************************************

Огромное поле раскинулось впереди. Первые шаги одинокого путника.

Что делает он в безмолвии наступающей ночи, под бледным светом луны?

Как люблю я первый снег осени! Эти крупные снежинки, что кружат

медленное танго, перед тем, как изменить цвет увядания в ослепительную

белизну.

Я смотрю на неё сквозь искрящий свет снежинок. Она светит, светит, но

не греет. Согреет ли надежду она?

Огромное поле, через которое я буду идти и идти туда, где чёрной линией

обозначен ровный лес Шибирь.

Одинокий путник в безмолвии наступающей ночи, под бледным светом

полной луны.

******************************************