Можно ли было считать эти события какой-то отправной точкой в моей

жизни? И я считал и считаю, что это действительно так. Имел я полное

основание обозначить эти дни днями истинного перерождения. Нет. Внешне

ничего не изменилось. Всё так же я читал книги, заходил в Интернет, учился

на хорошем уровне, тренировался в той же секции, готовился к соревнованиям,

а затем и выступал на них. Но было бы неверно, если я говорю, что

тренировался в той же секции, готовился в той же атмосфере к соревнованиям.

Всё было неразличимо лишь с внешней стороны, ведь и раньше я отличался

трудолюбием на тренировках. Но пришло какое-то осмысление, больше взгляда

внутрь себя, чего раньше не было. Возможно, для своего возраста, когда, в

основном, проявляются внешние стороны, для того чтобы укрепиться в этом

мире, порой жестоком мире, завладеть позициями, я, может быть, рано,

слишком рано, но стал заглядывать внутрь себя. Завоевание выгодной

позиции, которому подвержен молодой организм, молодой разум, как-то

стало отходить на задний план, уступая место чему-то другому и, как кажется,

важному, очень важному для меня, именно для меня. А что до выгодной

позиции в глазах окружающих, то понимал я, что сама тренировка, да и

грядущие победы, о наступлении которых почему-то я уже не сомневался,

безусловно, ставила меня в выгодную позицию в этом внешнем мире.

И не надо было при этом иметь какой-то большой интеллектуальный или

духовный багаж для достижения такой позиции, ибо даже в начале нового

тысячелетия, в эпоху невиданного технического, технологического размаха,

на гигантской высоте науки накачанные мышцы, дух атлета, причастность

к единоборствам и, конечно же, успехи на этом поприще уже беспрекословно

и прямо бронировали эти самые позиции. Что-ж, в этом плане, мы не далеко

ушли от кроманьонца, от человека пещер, да и от тех же легендарных,

фанатичных, кровожадных болельщиков древнеримского Колизея.

Всё это, действительно бывшее у меня на первом месте, что уж скрывать-то,

отходило на второй план, уступив место, как теперь считал я, чему-то более

важному.

Я частенько стал наведываться к нему, родственнику по материнской линии,

теперь уже новому наставнику, учителю. Вместе просматривали видеозаписи,

затем анализировали, рассуждали. На дом давал он мне книги, такую определённую

литературу. И я учился, учился с параллельной, официальной учёбой. Но больше

всего я внимал, внимал его рассказам, которых я слушал и слушал, и впитывал,

и впитывал внутрь себя, как губка воду.

Вот и сегодня я в очередной раз слушал его, можно сказать, лекцию для студента.

— В спорте многое, в большинстве своём, многое зависит от хороших, отличных

Физических данных: сила, выносливость, быстрота, гибкость, ловкость,

координация. У человека 640 мышц, 205 костей, длина капилляров равна около

100000 километров, то есть два с половиной раза огибает экватор. Быстрее всех

в молодом возрасте можно развивать гибкость. На второе место ставят силу, на

третье место выносливость, и только потом на четвёртое быстроту. Для

постановки гибкости могут уйти месяцы. Я уже после армии за три месяца

вот таких специальных упражнений сел на шпагат. И это после армии. А гибкость

гибкость считается уделом молодого организма. Силу можно развить, даже если

ты не наделён ею с рождения. После армии я купил себе гири весом двадцать

четыре килограмма, но не смог даже один раз…  Удивляешься? А так оно и было.

Это потом, после хороших тренировок толкал её двести двадцать раз. Дальше не

захотел, а мог. Просто, смысл моей тренировки заключался совсем в другом, а это

было лишь дополнением. Выносливость по развитию поставлено на третье место.

Это не я ставлю, это ставит физиология. Годами тренировок можно поставить

отличную выносливость. Но как бывает жалко, когда тебя на дистанции обгоняет

парень, который и тренировался-то недавно, и это всего лишь потому, что

природа одарила его этой выносливостью. То же самое и с силой. Меня лично

природа ни силой, ни выносливостью не одарила. Всё это брал не штурмом,

конечно, а большим, большим трудом. В порядке выносливости я достиг того,

что мог без остановки бегать довольно таки приличное расстояние. Однажды

я ловил попутку до одного населённого пункта. Мне надо было на электричку,

а до ближайшей остановки идти через Уду, а мост тогда был разрушен, и его

только восстанавливали. Другой мост примерно через двадцать километров.

Можно переплыть реку, но во дворе осень, середина октября. Вот, вот и сн

пойдёт. Какое там переплыть. И посмотрел я на время, и прикинул — до

электрички полтора часа. Полчаса шёл по трассе и голосовал. Всегда везло,

а в тот день полная невезучесть в этом плане. Не знаю что и как, но как-то

мелькнула в мозгу одна такая шальная мысль и заставила. Я подчинился ей и

побежал. Мне тогда только, только исполнилось сорок лет. И я побежал.

Бежал, не обращая на попутки, что догоняли меня. И всё время подстёгивала

и подстёгивала меня одна мысль: «А смогу ли я в сорок лет до добежать до той

станции, смогу ли успеть на электричку.» И я бежал. Взял один ритм и бежал.

А мысль в мозгу моём гнала и гнала. Я пробежал через тот мост и прибежал

на ту станцию. Прибежал и быстро восстановился. Я ждал электричку ещё

десять минут, и за всё это время я смотрел всю дистанцию, что составляла

всю ближайшую местность. Место старта было скрыто далеко за горизонтом.

И такая радость была на душе. Я всё это пробежал, я это сделал. А теперь

другой пример. Когда-то в молодости я, попеременно меняя, прыгал на

одной ноге в гору. В первое время бывало так, что голова кружилась, но

всё же я достигал назначенной точки. А потом шёл вниз с отёкшими ногами,

и качался из стороны в сторону. Должен был, обязательно должен был

сработать адаптационный механизм организма. И он сработал. Со временем

всё это стало даваться легко. Никогда меня не качало. И вот однажды я

предложил своему другу, легкоатлету, сильному бегуну на средние

дистанции, это самое упражнение с прыжками на одной ноге с

попеременной сменой. И что думаешь? В самом начале друг мой отсёкся

и прекратил это дело. Знал я тогда, что выиграю в этом деле, и знал, что

это упражнение не входит в арсенал тренировок моего друга. У него

совсем другое. И всё же радостно было мне, что в этом компоненте

выносливости я оказался впереди. Ещё один мой друг, наблюдая по

телевизору за уставшими боксёрами в третьем раунде, а тогда, в

восьмидесятых годах двадцатого века были три раунда в любительском

боксе, сделал своё примечание: «Но неужели нельзя натренировать

выносливость на три раунда. Всего-то девять минут.» Как думаешь, он

прав?

Он спрашивал меня. Что мог я сказать, подросток, никогда никого не

тренировавший, а которого тренировали. Стоило задуматься, прикинуть.

И я прикинул. Просто ли, нет ли, но я высказал то, что я думал:

— Мне кажется, лыжник делает своё дело, и боксёр делает своё дело.

Ваш друг — бегун не смог конкурировать с Вами в прыжках на одной ноге

в гору, потому что у него своё. И как я понимаю, в беге он у Вас выиграет.

— Всё правильно. Молодец. Всё это так. Есть общая выносливость, и

есть специальная выносливость. В любом виде спорта сначала делают

общую выносливость, а лучше всего достигается она через бег, через

равномерный бег, через кросс. Так оно и есть. А потом уже на этой

базе, на этом фундаменте тренируется специальная выносливость.

Это когда боксёр по три раунда, по пять раундов, по десять, как можно,

наносит беспрерывные удары по мешку. И надо заметить, что боксёры

хорошо бегают на длинные дистанции. Это действительно факт. Вот тот

же лыжник, спокойно пробегающий пятьдесят километров и затрачивающий

на это чуть больше часа, в зависимости от рельефа, на ринге с трудом

будет выдерживать эти три раунда, которые когда-то были в любительском

боксе. Почему? А потому, что есть циклические виды спорта и ациклические.

К циклическим относятся бег на длинные дистанции, лыжные гонки, гребля,

велоспорт. Может, я не все назвал, но ты понял уже. В этих видах сам

неизменный цикл движений и потому там своя выносливость. Ациклические

виды спорта: тот же бокс, спортивная борьба, футбол, баскетбол, хоккей,

теннис. Я не все назвал. Там нет цикла, нет постоянства, повторения

движений. Это ситуационные виды спорта, где тебе непосредственно

противостоит соперник, и не только противостоит, он мешает, а в

единоборствах ещё делает тебе больно, что можешь отвалиться в глубокий

нокаут. И когда равные соперники, то преимущество получает тот, у кого

лучше вот эта специальная выносливость. А теперь опять вернёмся к

лыжам. Берём, к примеру, человека, который ни разу не вставал на лыжи.

Ему один километр покажется как сто километров для квалифицированного

лыжника. Представил?

Я не только представил, я знал, и знал это по себе. Не позавидуешь тому,

кто не дружен с лыжами. Со мной было такое. Но у меня на подходе стоял

другой вопрос:

— А почему быстрота по развитию стоит на последнеи месте после гибкости,

силы, выносливости?

— Быстрота — это такая штука. Развить её, наверное, можно, но сложно. Это

качество дают, прежде всего, родители. Как понимаешь, это врождённый дар,

точно так же, как и ловкость. Но знаешь, об этом я расскажу потом. Я хотел

другое рассказать тебе, совсем другое. Это из психологии, это про мозг. Я

говорил про это, но, думаю, надо про это говорить, и не раз.

И это я готов был слушать с интересом. Она-то, вот эта психология, меня

и подводила частенько на соревнованиях.

— Каждое движение, всё же, идёт от мозга. Даже примитивным движением

дождевого червя управляет мозг. А что тогда говорить про движения человека?

«Джоконда» Леонардо да Винчи, статуя «Давид» Микеланджело, игра на скрипке

Паганини и многое, многое другое, но гениальное. Вот так и в спорте. Техника

Марадоны, Гретцки, Джордана и многих, многих других, но гениальных. Всё от

мозга. Конечно, отличная техника в спорте достигается через повторение и

повторение. Но не только. И вот тут-то помогает идеомоторная тренировка.

Всё от мозга. Давно было выявлено медициной, а современная наука

подтвердила это, когда выяснила одну истину. Когда головной мозг пребывает

в состоянии такой дремоты, такого полусонного состояния, то он обретает

острую восприимчивость к информации извне. Вот отсюда и появилась

такая практика, как гипнопедия — обучение во сне. Тот же иностранный язык

поддаётся легче при гипнопедии. И вот это тоже было привнесено в спорт.

Идеомоторика. Образное мышление о движении, о технике в данном виде

спорта, идёт от головного мозга в мышцы, чтобы они в бодром состоянии

выполняли приказ в точном соответствии с нужной амплитудой, с нужной

траекторией. Кубинские боксёры очень эффективно выполняют эту

идеомоторную тренировку. Боксёр закрывает глаза, расслабляется, полностью

отключается от внешнего мира. Он представляет работу над техникой; удары

по боксёрскому мешку, сам конкретный поединок: уходы, уклоны, защиту,

контратаку, преломление ситуации, добивание соперника. Всё это он проигрывает

в голове, чтобы потом в мышцах, в теле появился полный рефлекс, полный

автоматизм. Примеров отставленного эффекта идеомоторики много.

Основоположник самбо Харлампиев заболел перед турниром. Но он всё равно

готовился к нему. Он выиграл то соревнование и стал чемпионом Москвы. Люди

удивлялись, ведь у него долгое время был постельный режим. Но дело в том, что

он и лёжа готовился к турниру, ибо он мысленно проигрывал в голове каждый

аспект, каждый элемент воображаемой схватки. Лётчик Владимир Дыменко так же

после вынужденного перерыва восстанавливал профессиональную квалификацию.

Его полёт так же проецировал головной мозг. Пианист Исаак Михновский, в одно

время, оказавшись без пианино, когда он учился ещё в консерватории, на экзамене

великолепно сыграл «Времена года» Чайковского. Этот цикл пьес для фортепиано

он разучивал, как сказали бы сейчас, посредством идеомоторики.

Он рассказывал, и я старался включать своё воображение под каждый конкретный

пример. Я — человек, далёкий от классической музыки, тем более от пианино,

представлял, как мои пальцы перебирают клавиши. Но если я перебирал пальцами,

не зная конкретный предмет, не зная идеальный объект в виде этого произведения,

то представлял я себе, как проделывал это пианист Исаак Михновский. Представить

же себе конкретный поединок со знакомыми мне приёмами, со знакомой техникой

мне было легче, намного легче. И вот так я слушал и слушал.

— Сейчас на спорт очень сильно работает психология. Спортивная психология. Как

никогда. Это раньше, на заре спорта высших достижений, всё полагалось на внешнюю

сторону подготовленности, таких как потенциал силы, выносливости, гибкости,

быстроты, ловкости. Это сейчас стали частенько заглядывать внутрь себя. В нашей

стране много спортивных психологов высочайшей квалификации. Назову лишь

некоторых: Алексеев, Родионов, Гагаева, Сурков, Джингаров, Пуни…  Стоит мне

назвать и зарубежных спортивных психологов, чтобы ты знал, что этим течением

подготовки атлетов охвачен весь мир, и что это — один из главных видов тренировки

во всём мире. Доктор Гослинг, Линдеманн Ханнес, Параносич, Лазаревич, Найдиффер,

Кретти, Ларс-Эрик Уннесталь…  Но сейчас я расскажу об одной работе одного

спортивного психолога, нашего соотечественника. Я буду говорить о работе Анатолия

Алексеева. Идеовегетатика. Скорее всего, вот такое название, такой термин дал

именно он. Я так думаю. Так вот он называет идеовегетатику родной сестрой

идеомоторики. Если при идеомоторике мысли наши как бы переводятся в мышцы,

чтобы они выполняли правильное движение, то при идеовегетатике уже другое,

совершенно другое. Приведу один пример. Стрелковый вид спорта. Так вот, стрелок

при стрельбе по неподвижной мишени должен быть спокоен. И, наоборот, при стрельбе

по летящим тарелкам стрелок должен быть эмоционально возбуждён. То есть, здесь

мы видим умение, когда надо возбуждать себя, а когда нужно и успокоить себя. Здесь

налицо связь головного мозга не с мышцами, а с внутренними органами — сердечно-

сосудистой системой, дыхательным аппаратом, эндокринными железами. И именно

головной мозг управляет эмоциями и внутренними органами. Можно создать

мысленный образ о замедленном ритме сокращений сердца, что даёт нам спокойствие.

Но надо знать при этом само сердце, его анатомическое строение, его физиологическую

работу. Анатолий Алексеев приводит такой пример: » Если у человека возникает приступ

стенокардии, когда наступает спазма коронарных сосудов, что питают мышцу сердца, то

надо мысленно научиться расширять эти сосуды. А чтобы управлять этим процессом,

опять же надо знать, как всё это устроено, и при том, точно, досконально знать. Так что

учебник по анатомии и физиологии человека должен стать настольной книгой. И выходит

так, что при успешном овладении идеовегетатикой можно психически регулировать

функцию печени, почек или желез внутренней секреции. А это означает, что можно стать

врачом самому себе. Понимаешь.

— Да, да. Я представляю это. — в который раз я кивал головой.

Воображаемый образ действия, когда человек мысленно управляет внутренними

органами, и если надо, исцеляет сам себя, возник и дал ход своему развитию.

— В вегетативной нервной системе есть два отдела с противоположным воздействием

на многие процессы в организме. Один отдел называется симпатический. Он активирует

такие функции организма, когда нужно человеку большой расход энергии и мобилизация

силы. Другой отдел — парасимпатический, наоборот успокаивает, восстанавливает

утраченную энергию. Днём преобладает деятельность симпатического отдела, а ночью

парасимпатического. Допустим, штангисту нужно поднять большой вес. Он должен

мобилизовать себя на невероятно повышенное физическое и психическое усилие, чтобы

справиться с заказанным весом. Для этого нужно резко повысить сам тонус этого

симпатического отдела вегетативной нервной системы. При таком обстоятельстве

Алексеев советует закрыть глаза и с помощью аутотренинга на несколько секунд

погружать себя в неглубокое дремотное состояние. А потом представить себе, что по

всему телу прокатилась волна бодрящего озноба, будто ты попал под холодный душ. Или

же представить такую ситуацию, что вызовет в тебе, в сущности твоей чувство бешеной,

могучей ярости. В арсенале атлета должен быть такой мысленный образ, что позволит

мгновенно повысить тонус симпатического отдела вегетатики. Понятно. Да. Надо и нужно

уметь сразу мобилизовать себя на предельное, а может быть, и на запредельное

психофизическое усилие. В твоём психическом арсенале должны быть несколько таких

мысленных образов и программ. Они вызовут у тебя нужную мобилизацию. Ты должен

уметь погружать себя в состояние дремоты в любых, даже в самых напряжённых

условиях турнира. И пусть никакие помехи, всё, что творится вокруг, не помешают тебе.

Всё, что говорил он, я перекладывал в мысленный образ, в воображение. Старался

представить себя в такой ситуации, оказаться в такой шкуре, про которую говорил

учитель. И руки мои, и ноги мои, равно как и тело, при этом немного вибрировали.

Неужели действовал этот пресловутый симпатический отдел? Но вот одно продолжало

занимать меня. Как же можно мобилизовать себя на запредельное психофизическое

усилие? И, похоже, учитель предугадал мои мысли, ибо он продолжил свой рассказ,

кажется, именно про это:

— На одной конференции в своём докладе известный шведский учёный, психолог

Унесталь приводил пример, связанный с одной женщиной, матерью. В какой-то момент

её жизни произошёл случай, наверное, самый важный и трагический. Она увидела, как

грузовик вот-вот наедет на её ребёнка. Какие мысли вонзились в её сердце? Она с

быстротой молнии рванулась к грузовику и подняла его. Волшебные силы откуда-то

появились у неё. Были свидетели этого невиданного, необыкновенного происшествия,

такого феноменального явления. И потом, уже когда это уникальное событие осталось

в прошлом, специалисты разных направлений, понимая, что в этот экстремальный миг

её жизни адреналин, как никогда, выплеснулся из надпочечников, предложили ей, уже в

спокойной обстановке повторить это. А она же не смогла и сдвинуть этот грузовик. И

вот само собой напрашивается вопрос. Тренируемо ли это состояние, как тело, как

мышцы?

Я мысленно представил, как эта женщина, мать кидается к машине и поднимает её.

У неё только одна мысль — спасти своего ребёнка, своё сокровище. Когда-то я стану

отцом и, наверное, у меня тоже появится такое чувство. Но это в будущем, которое

сокрыто от меня туманным горизонтом неизвестности. И в который раз, определённым

образом, удивляя меня, он как бы продолжил течение моих мыслей:

— Всё от мозга. Но он не стандартен. Нет двух одинаковых мозгов, как нет двух

одинаковых отпечатков пальцев по всей планете. Я говорю про идеальное выражение,

что исходит от анатомического мозга. Всё это — разное. Одна мать ради спасения

ребёнка может приподнять грузовик, другая же, наоборот, подкинуть беспомощного

ребёнка в какой-нибудь подъезд или же отказаться от него в самом роддоме. Вот

оно — идеальное выражение мозга. Но думаю я, что не только от мозга. Есть что-то

иное, и это мы называем душой. На всех языках планеты есть слово — душа. У всех

народов планеты есть понятие — душа, обозначение — дух. И думаю я, что есть самая

тесная связь между мозгом и душой, преобразуясь в единое целое, что подразумеваем

мы под понятием личность. И нет двух одинаковых личностей, как  двух одинаковых

ушей, как двух одинаковых зрачков. Наверное, про это говорить можно точно.

Приходилось читать мне о том, американский учёный Мак-Дугал сумел взвесить

душу, и вес её составляет 22 грамма 400 миллиграммов. Издавна говорили, что при

наступлении смерти душа покидает тело, и оно, тело, при этом становится чуть легче.

Может быть, таким способом он измерил душу. Точно сказать не могу. У нас, у

приверженцев буддизма-ламаизма бытует мнение о том, что душа покидает человека

ещё при жизни. Она находится рядом с ним, рядом с его телом, связанная с ним лишь

тонкой нитью. В таком состоянии человеку остаётся недолго жить. Может недели,

может месяцы. Точного измерения на этот счёт нет. С человеком возможно, может

твориться что-то неладное. Но как распознать это? Но если как-то узнать это, то

можно обратиться в дацан, и вот тогда лама, с помощью особой молитвы, может

вернуть душу в тело. Это, конечно, большое, великое дело. И вот, как говорю я,

мозг и душа в комплексном взаимодействии составляют свой индивидуальный

критерий морали. Мы именуем это совестью. Воспитание человека по канонам

морали — это воспитание совести. Возможно, совесть — чувство врождённое.

Не знаю. Но бывает так, что она и вовсе отсутствует у человека, по крайней мере

находится в таком зачаточном состоянии. Всякое бывает. Для меня главное,

чтобы она у тебя была на высшем уровне по всем канонам и критериям морали.

А всё остальное приложится.

Когда говорил он, в моей памяти возник образ того незнакомца с наведённым

на него пистолетом. Но вот загадка всего происшествия продолжала занимать

мой разум. Я непременно спрошу про это. Но не менее, а может более, интересно

было слушать от такого, я бы сказал, супербойца слышать вот такую проповедь

о морали, совести. Наверное, в этом плане ему не стоило беспокоиться за меня,

но всё же. И этим он становился ещё выше в моих глазах. «Эволюция человека

восходит к гуманности» — вдруг такая, совсем несвойственная подростку мысль,

осенила меня. И на миг удивился. И как почувствовал позже, не знаю как, но вот

такое открытие моё, кажется, не ускользнуло от его внимания, хотя бы потому что

он улыбнулся. Вроде бы незаметно, но не уловить нельзя. Но всё же я был весь

внимание, и готов был слушать и слушать.

— Психика человека воспитуема, психика человека тренируема. Но возможна ли

контроль, подчинение воле в тот момент кульминации психики, когда слабая, по

чисто физическим меркам, женщина, спасая своего ребёнка, подняла грузовик?

Этот пример далеко не единственный. Такое происходит как-то в обход

сознательной воли, как-то в пылу, как-то в экстремальный момент ситуации,

и делается это как-то от сердца, где, по мнению, бытующем с давних, древних

времён, и находится душа, само выражение духа. Дух тоже воспитуем, тренируем.

Но чтобы сознательно попасть в струю такого психического момента, думаю, нужно

очень хорошо включить работу правого полушария, саму неистовую игру

воображения.

И воображение моё заиграло под воздействием рассказа, голоса его монотонного,

порой гипнотического. И было что представить, ибо в памяти моей яркими красками

бушевало то событие, что когда-то было в квартале нереспектабельном, но в чём-то

благородном. А тем временем монотонность продолжала своё гипнотическое

воздействие.

— Оптимальное боевое состояние. Несложный термин. Наверное, авторство я

приписал бы всё же Анатолию Алексееву. Конечно, возможно, до него и говорили

так, но думаю, что в своих работах он первым стал применять этот термин. Я

выучил наизусть некоторые строки из его работ специально для тебя. Вот

слушай: «Необходимо спокойно, не торопясь заглянуть в самого себя…  Делать это

надо так. Взять чистый лист бумаги, карандаш или ручку и, выбрать какое-либо

тихое место, где никто не будет мешать. Затем хорошенько вспомнить своё самое

удачное выступление на соревновании и, не торопясь, как можно подробнее описать

все элементы своего физического и психического состояния в часы успеха.

Возможно, что самое хорошее состояние было пережито на тренировке. Тогда нужно

описать его. …Психическая подготовка к соревнованиям  — это ежедневная

систематическая, целенаправленная тренировка функций головного мозга, в первую

очередь с помощью слов и соответствующих словам мысленных образов…  Давно

пора уяснить: если спортсмен хочет оставаться неуязвимым в плане психической

устойчивости в любых, особенно в тяжёлых, дистрессовых ситуациях, он обязан

научиться так же легко возбуждать и успокаивать свою нервную систему, свою

психику, как легко он умеет напрягать и расслаблять свои скелетные мышцы.»

Мне было легко выучить эти строки, потому что я конспектировал работы Анатолия

Алексеева, по мере возможности старался применять всё это на практике.

Я смотрел на стопку общих тетрадей. Учитель мой старательно учился.

— А теперь я немного объясню тебе то, что случилось тогда в квартале моего

детства.

Я был весь внимание. Я был теперь всегда такой, когда он начинал что-нибудь

рассказывать. Ну, а если рассказ коснулся того случая, тем более. И так

любопытство распирало вовсю.

— Глаза — окно мозга. Смотрит мозг, не глаза. Глаза лишь посредство. Глаза как

связь, как передатчик передают изображение в перевёрнутом виде. Мозг

мгновенно ставит с головы на ноги. Но глаза. Какая окраска, какой свет горит

в них. Они могут блеснуть быстро и недобрым огнём. И станет неуютно на душе.

И всё это от мозга. Глаза могут выдать злые намерения, подлую душу, коварный

мозг. Глаза. Много лет я делаю вырезки из разных газет и журналов. За годы скопилось

их всё-таки много.

Он достал большую коробку, о наличии которой я вроде бы знал, но внимания такого

уж пристального, как вот к этим гирям, невольно манящим взгляд, не придавал. А

коробка, оказывается, тоже имела  значение, и немалое, даже важное. Когда он

раскрыл её, то видны были там вырезки из разных газет и журналов, многим из

которых насчитывалось немалые лета, потому как выглядели некоторые из них

довольно таки пожелтевшими.

— Вот вырезка статьи Виталия Правдивцева из журнала «Эхо планеты». Он написал

её в конце прошлого века, в конце прошлого тысячелетия. Но это к слову. Там он

приводит интересные примеры, связанные с глазами. Я так же выучил их наизусть.

Вот одно его высказывание: «Механизм излучения из глаз ещё до конца не изучен, но

наука вплотную подошла к его объяснению. В 1962 году, во времена «научной оттепели»,

Академия наук Украины выпустила интереснейшую книгу «Биологическая радиосвязь».

Посвящённая одному из самых запутанных вопросов биологии — передаче мысли на

расстоянии, она сразу же стала библиографической редкостью. Автор книги,

радиофизик Кажинский многие годы жизни посвятил исследованиям телепатии

и мысленному взаимодействию на расстоянии. Подтолкнуло его к исследованиям

знакомство со знаменитым дрессировщиком Владимиром Дуровым, который ещё

в 1880 году открыл, а в последующем до тонкости изучил способность животных

принимать мысленные приказы человека. И вот что характерно, решающее значение

в своих экспериментах Дуров придавал силе человеческого взгляда. Поистине

таинственна его власть. Особенно взгляда, направленного в глаза животного или,

как он говорил, «куда-то глубже глаз в мозг животного.»

Меня удивляла, а то и поражала его память, которую в пору было назвать

феноменальной. И это тоже было одной из удивительных граней всей, такой

всё-таки таинственной, фигуры моего учителя. Но в данный момент я призадумался

уже над этим высказыванием Виталия Правдивцева, процитированного моим

учителем. Не в глаза, а в мозг животного. Стоило призадуматься над этим

определением. Но в глазах увидишь не мозг с его извилинами, полушариями, с его

серым веществом, а отображение, воспроизведение, может быть, не в материальном

плане, а нечто в таком идеальном плане, имеющем какое-то продолжение. И

поразился я такому размышлению, так неожиданно посетившему меня, ещё подростка.

А учитель продолжал:

— А вот теперь выдержка из другого места этой же статьи Правдивцева. «Да и как не

поверить в магическую силу взгляда, если это «суеверие» то и дело подтверждается

реальными событиями? «Магический взгляд» хорошо известен в мире животных.

Особенно среди змей. Французский естествоиспытатель Леволлан не раз имел

возможность убедиться в этом в джунглях Индии. Так, в одном случае его внимание

привлекло странное поведение пёстрого дятла. Сидя на дереве, он дико кричал

и корчился в судорогах. Причина выяснилась сразу: на расстоянии метра от него на

ветке расположилась довольно большая змея. Не двигаясь, она уставилась на птицу

своими сверкающими глазами. Неравный «поединок» закончился быстро: дятел

свалился с дерева мёртвым. При его осмотре не было обнаружено ни малейших

повреждений. Не раз Леволлан был свидетелем и того, как от змеиного взгляда

цепенели мыши и лягушки…  Но однажды он и сам попал под действие такого взгляда.

Охотясь на болоте, он внезапно ощутил необычную дрожь во всём теле. Одновременно

он почувствовал, что его помимо воли тянет к месту, куда он идти совершенно не

собирался. Когда он приблизился к нему, то на расстоянии трёх метров от себя

обнаружил огромную змею, неотрывно смотрящую на него. Естествоиспытателю

стоило огромных усилий в полупарализованном состоянии поднять ружьё и

выстрелить в «гипнотизёршу». И только после этого загадочные чары развеялись…»

— Вы цитируете слово в слово? — спросил всё-таки я ошарашено.

— Да, полностью.

— Но, как?

— Скорее всего, это у меня врождённое. Но не такую память я стараюсь ставить тебе.

Совсем другое. Но это только начало. Потерпи немного и я тебе открою кое-что. Пока

не спрашивай.

— Хорошо.

Яркие краски джунглей Индии, в основном навеянных впечатлением от индийских

фильмов, живо представили мне картину противоборства человека со змеёй. Но не

успел я довершить это действие, полное мистической драмы и невероятной воли,

как он уже не цитировал отрывок, а уже начинал рассказ о чём-то своём, личном,

овеянном опытом прошлых лет:

— После чтения этой статьи я попытался понять магию взгляда. И понять глаза

змеи, именно глаза змеи.

— Но как? — в который раз спросил я удивлённо, но с каким-то предчувствием чего-то

нового для себя.

— Да, как? Сначала просто. Тогда город наш посетил зооцирк. Зверинец, одним словом.

И я отправился туда. Смотрел на животных со всех концов земного шара : слон,

носорог, бегемот, крокодил, лев, ягуар, орангутанг… Всё интересно, конечно, но меня

влекло одно животное, огромное животное, таинственно неподражаемое в своей

угрозе, ради которого-то я и пришёл сюда. Этим вожделенным объектом моего

внимания был питон. Класс пресмыкающихся. Но какой! И не огромный размер его,

не пёстрая чешуя его, не плавный изгиб движения привлекали в нём, а глаза. А он

за прочным непробиваемым стеклом, по большей части, спал. Но ничего. Я так и стоял

в ожидании. И дожидался, когда он приходил в движение. И тогда я старался

смотреть ему в глаза, в эти самые глаза, что гипнотизируют и притягивают жертву,

парализуя, уводя волю из-под сознания. И смотрел, потому что он и не прятал их.

Но ничего такого сверхъестественного я в них не видел. И было сожаление. Тусклые

глаза, лишённые всяких эмоций. И тогда я понял. Да всё просто. А что я хотел, чего

я ждал? Этот вид, который сам себя по научной, биологической классификации

относящий к классу приматов, который особенным образом выделился из всей

среды, от всех остальных обитателей планеты благодаря самой изощрённой работе

пресловутого серого вещества, просто, напросто лишил его, грозу джунглей, свободы.

У него был готовый завтрак, обед и ужин. Его лишили врождённого азарта охоты, что

был присущ всем его предкам миллионы и миллионы лет. Какой там огонь в глазах!

Всё в этом мире потеряло для него смысл. Нет. Надо было искать встречи с

представителями его вида на воле.

На воле? Неужели он для этого ездил в Африку или в Индию? Может, в Южную

Америку? В жаркие края? Опасно должно быть. И я постарался представить это

должным образом. И в который раз он, словно угадывая ход моих мыслей, продолжил

дальше:

— Конечно же, нет. Я не собирался ехать в какие-нибудь далёкие жаркие края. У нас

и своих змей хватает, хотя и не в такой разновидности. И я стал вспоминать свои,

всё же, редкие встречи с местными змеями. Ужа я ни разу не видел, но вот гадюку

приходилось. В основном в детстве. При встрече мы, мальчишки ещё, их убивали.

Это было ещё в деревне, до переезда в город, в квартал, куда мы ездили недавно.

Одну гадюку, ещё живую, мы бросили в муравейник красно-бурых муравьёв. Они

тут же набросились на нежданного пришельца. Она же сначала извивалась от

множества укусов, а потом выпрямилась и стала как будто палка. И всё. Мы знали,

что она сделала защиту от укусов всех муравьёв. Но как? И тогда мы перенесли

гадюку на горячее пепелище костра. Вот тут-то она стала изгибаться вовсю. Здесь

ей не было спасения. Огонь, есть огонь. А однажды я увидел скрюченную гадюку

возле венцов сенника нашего дома. Тут же я заметил маленькую дыру под венцами.

Сначала страх охватил меня, но потом успокоился. Так мы и жили мирно, не мешая

друг другу, можно сказать, не один год под одной крышей. А вот как-то раз в лесу

мы убили одну гадюку. Была она какой-то интересной формы. Две выпуклые

окружности выделялись по длине её тела. Мы вспороли. И оказалось, что это

были мыши, не пережёванные, ещё не переваренные, возможно, час назад бывшие

ещё живыми. Тогда мы, пацаны, сильно не вдавались в детали охоты этой гадюки.

Знали, что она проглатывает их, мышей. И всё. А тут я, уже по прошествии многих

лет призадумался о всех деталях охоты той гадюки. И пришёл к выводу, что метод

охоты у неё был точно таким же, каким был у того змея, что на расстоянии убил

дятла, таким же, каким был у того удава, притягивавшим французского

естествоиспытателя Леволлана. Мышь — животное юркое, проворное, намного

подвижное, чем плавно ползучая змея. Только кошка, одна из самых проворных

животных на планете, является первейшим охотником на неё. Так предназначила

природа. Хотя, и других охотников хватает. Но гадюка? Скоростью и юркостью

она, мышь, намного превосходит её. Но в том-то и дело, что гадюка использует

приём воздействия на расстоянии.

Он сделал паузу. Глаза его были полузакрыты и нахмурен лоб. Какие

воспоминания посетили его?

— Только на воле, и скорее, в момент охоты они могут проявить силу своего

взгляда. Но как поймать этот момент? Невозможно. Однажды, во время

тренировочного кросса, по дороге, что вела между лесом и полем, я чуть не

наступил на двух гадюк. Заметил их в последний миг. Они переползали дорогу.

Резко рванулось всё во мне. От такой неожиданности я подпрыгнул высоко

и молнией совершил спринтерский рывок. Но через несколько метров я

остановился и побежал обратно, побежал медленно. Они уползали в поле так,

как будто и не пробежал над ними человек. Здесь, в этот миг, было далеко до

момента охоты. После этого я стал искать встречи с любым представителем

этого рода в чём-то таинственных, но мерзких хищников. Искал я долго, но

тщетно, как будто иголку в стоге сена. Ни в поле, ни в степи, ни в лесу я их не

находил. Никакой я не натуралист. Так и бросил я это занятие, какое-то вроде бы

бессмысленное. И вот было это в июле, в жаркий, жаркий день. Я, приехав из

города, шёл с остановки через степь по узкой тропинке. Там был поворот.

Тропинка огибала такое место, где не росло ничего. Гиблое место, пространство

плохой энергии, что становится тяжёлой сама аура. Такие места встречаются

иногда. Не задумывался я тогда, и пошёл напрямик через это место проклятой

энергии. Почему бы не ходить напрямик? Ничего не растёт? Но ведь ходить-то

можно. Так я уже почти пересекал этот мёртвый островок посреди сочных

зелёных трав и пёстрых полевых цветов. И тут я почему-то замедлил шаг, или

что-то остановило. До конца гиблого места оставалось немного. Вот граница

между зеленью и мрачным подобием пустынной земли. Это я видел, когда глаза

мои не были устремлены лишь только вперёд и поверху. Склонив голову, лоб

немного вниз, взглядом своим я отметил, обратил внимание на эту границу. И на

этом стыке жизни и не жизни я встретил то, к чему когда-то стремился. Как

наваждение, как дьявольская ирреальность бытия. Возможно ли такое?

Не принадлежность самому себе. Как сон. Но не сон. А страшная реальность

действительности в состоянии изменённого сознания. Извне. И это случилось

со мной.

Взгляд моего учителя был устремлён куда-то в сторону. Рассказывал ли он

это мне, именно мне? И был ли он здесь? Увела память в тот день, в то место,

отторгающее от себя всё живое, в тот тихий островок проклятых энергий.

Тихий, монотонно тихий, завораживающий голос продолжил дальше само

течение реки памяти:

— Жарко палило тогда июльское солнце. От огненных лучей знойный воздух

степи вибрировал, создавал подобие волн. Но ко всему этому добавлялось

что-то ещё, другое. И источником вот такого было то, к чему я стремился

когда-то. О-о, это была дьявольская сцена. Не забыть такое никогда. Будто

испытание духа в аду.

Прикрыл чуть веки, весь устремлённый в тот отрезок ушедшего течения

времени, что бушевал сейчас пожаром в памяти, в самом раскалённом мозгу.

Яркость красок завитала незримо, наполняя невообразимым созерцанием

саму ауру настоящего бытия. И шло оно, всё это, оттуда, из прошлого.

— Страшилище это было свёрнуто в клубок. Но над всем этим возвышалось

неподвижно то, что называем головой змеи. Никогда я не видел такой толстой,

непомерно толстой, гадюки. И, хотя, продолжение было увязано в клубке, я

понимал, туманно понимал, что передо мной необыкновенный по редкости

экземпляр по самой длине размера, по мощи габарита. Но не только. Передо

мной представилась истина во всей своей жестокой ироничности. Я

находился в сфере момента охоты. И в этом жизненном спектакле мне

отводилась роль жертвы. Вот он — блеск истины, её лезвие, её остриё.

Но ведь стремился же я к этому? И отчего так стремительно забилось

сердце? Сделай усилие. Посмотри. Я так и сделал.

Даже тихий ветер не создал бы лёгкой ряби на ровной глади чистой

воды спокойного озера. Таким был воздух данного бытия. Но где-то бушевал

пожар и рвался цунами воспоминаний.

— Что было это? Я смотрел в немигающие глаза. И будто земля уходила

из-под ног. Но смотрел в глаза, и дальше вглубь. Вот  оно — отражение

мозга вечного охотника, хладнокровного хищника, вселяющего ужас на того,

кто стал добычей. Но неужели я?! Этот приём был его оружием. И нещадно

палило июльское солнце. И явственно ощущал я пьянящий запах июльских

трав, и цветов. В последний раз?  И очевиден был сам момент, быть может,

необыкновенный, невероятный, свершившийся, но не до конца. На расстоянии

этого пространства мой мозг и мозг царя степей входили в соприкосновение.

И такой тонкой, упоительно тонкой, становилась струна самой ауры

настоящего бытия. И звенела она, и была музыка особенная, чарующая,

манящая в тот миг того дня обжигающих лучей июльского солнца. Под

покровом завораживающе монотонного, но иногда с вплесками тихой эмоции,

голоса я чувствовал это, я знал это, я был там.

— Обдало меня некоторым ознобом в знойный июльский день, повеяло таким

холодом изнутри. Чужой мир, безжалостный и жестокий дыхнул на меня и как

будто старался увести с собой. Что же было это? Терпеливая, холодная

ярость. Змеиный мир, лишённый эмоций. И я смотрел, смотрел в глаза и

дальше, вглубь, в мозг. И даже в эти минуты острой кульминации между

жизнью и смертью я старался представить извилины его, серое вещество и

то, что воспроизводит он, преобразуя из материального в наэлектризованное,

волновое, энергетическое, неуловимое, идеальное, в саму истину порождения

мыслей. И не стояла в этот миг перед ним, царём степей, жертва, та самая

жертва, что всеми мыслями цепляется за жизнь, цепенея от ужаса, от

безысходности. То видел он, то чувствовал он мозг, пытающийся понять его

самого, почерпнуть его опыт, его видение, его осмысление, а, может, и душу.

И стоило это усилий, огромных усилий, вот так со страстью познания

смотреть в эти немигающие глаза, в окно жестокого разума. Тогда я в этом

ничуть не сомневался. Но был ли я готов отразить его натиск?

Напряглось его тело в том воспоминании того мига, где было всё тонко и

остро, как наконечник копья, как лезвие бритвы. Сама нестандартность, сама

необыкновенность, как натянутая тетива, как тонкая струна, что подкинет,

может, в единственный раз жизнь. Его величество случай.

— Развернулся клубок и удалился торжественно и медленно в июльские травы

степей. И оценил я размер и габарит. Бывает ли такое? Но ведь и среди людей

есть гиганты далеко за два метра. Аномалия чего-либо присуща природе.

Не увидел он во мне жертву. Было другое. Мы проникли в мир друг друга.

Вспоминал ли он меня, но я помню всегда.

******************************************************

Я смотрю на тебя. Посмотри на меня. Царица ночи. И бледный свет озаряет,

испускает лучи осмысления, не радует, как утренний восход солнца. Есть в

этом, ещё не в полночном, но накануне её, свете, далёком от радости и

оптимизма, свой смысл и предначертание, что по истине, по вере моей и

устремлённости то, во что поверил я, куда стремлюсь я, и не только. Я на

пути познания. И я стремлюсь. Поле, огромное поле, что предстоит мне пройти,

перейти. Одинокий путник под бледным светом полной луны.

********************************************************